Скрупулезно относившийся к вопросам своей личной безопасности Чан Кайши не включил их в сферу ответственности новой спецслужбы, а оставил в ведении существовавшей и ранее неофициальной группы охраны. Впоследствии Чэнь Лифу уверял, что в рассматриваемый период полагал Дай Ли начальником охраны главнокомандующего. Учитывая прямую подчиненность 2-го отдела Чэню, это утверждение звучит до крайности сомнительно, хотя в китайских условиях нельзя исключать ничего. Развитие системы военной контрразведки и негласного политического контроля над армией осуществлялось успешно, и в марте 1932 года главнокомандующий принял решение об организации отдельного органа военной безопасности – Отдела специальных служб (Теъу чу) во главе с Дай Ли. Формально он был образован 1 апреля, с тех пор являющегося официальным праздником органов безопасности в Китайской республике. Месячный бюджет нового органа составлял 54 тысячи китайских национальных долларов (СНД), что покрывало лишь четверть требуемой суммы в 200 тысяч. По мере роста отдела его расходы увеличивались, и в 1934 году ведомство Дай Ли ежемесячно расходовало на административные, технические и оперативные нужды 1,2 миллиона СНД. Недостающие средства добывались за счет переработки конфискованного опиума в морфий и производные препараты и продажи их в стране и за рубежом, а также с помощью контрабанды.

Образование Отдела специальных служб оказалось полной неожиданностью для Чэнь Лифу. Впоследствии он оправдывался: “Вскоре после того, как я вручил руководство Центральным бюро расследований Сю Еньцзэну, господин Чан приказал Дай Ли создать отдельный орган, не информируя меня. Видите ли, когда существовал только один орган тайной полиции, наша работа была очень эффективной. Мы были очень сильны. Я думаю, господин Чан пожелал иметь другой орган, чтобы контролировать нас. Вначале мы не знали ничего об органе Дай Ли. Как я узнал о нем? Дай Ли говорил людям, что господин Чан поручил ему выполнение следственной работы. Люди Центрального бюро расследований сообщали мне, что Дай Ли становится активным. Мои друзья в Бюро были, естественно, недовольны. Они чувствовали, что господин Чан утратил доверие к ним. Я объяснял это следующим образом: наша работа являлась тем, что китайцы называют “глаза и уши”. Я спрашивал, сколько у них глаз и ушей? Конечно по два. Так, говорил я, должно быть и два органа для выполнения нашей работы. Я говорил им, что они не должны подозревать в чем-либо этот параллельный орган, а наоборот, сотрудничать с ним” . Понятно, что на склоне лет Чэнь кривил душой. Возможно, и даже вероятно, что он и в самом деле объяснял своим подчиненным происходящее именно в такой манере, но в действительности отнюдь не считал происходящий процесс нормальным. Некоторое время начальник БРС пребывал в растерянности и не знал, просить ли у Чана разъяснений или оставить все как есть. Ситуацию разрешил сам главнокомандующий, рассказав о ней Чэню и поручив ему надзор за деятельностью Дай Ли. Однако сделать это было непросто, поскольку руководитель новой спецслужбы был не тем человеком, который завоевывал самостоятельность лишь для того, чтобы подчиняться кому-либо, кроме Чан Кайши. Чэнь вспоминал об этом периоде в примирительных выражениях: “Центральное бюро расследований сосредоточивалось на обществе; Военное бюро – на армии.

Разделительную линию между ними провести было трудно. Обе организации часто работали над одними и теми же делами. Они часто сталкивались и конфликтовали. Они были подобны двум людям, бродящим во тьме и сталкивающимся. Мы отличались от коммунистической партии, имевшей одну организацию; ее работа не была раздробленной” .

Несмотря на личную неприязнь Чэнь Лифу к Дай Ли и завистливую ревность последнего к первому как высокопоставленному члену Гоминьдана, между ними установилось некое подобие сотрудничества. Зато низовые подразделения обеих спецслужб отличались крайним антагонизмом по отношению друг к другу и использовали в соперничестве абсолютно все методы. В особенности это было характерно для территориальных органов Отдела специальных служб, сеть которых заметно расширилась в первой половине 1930-х годов. Они включали в себя точки в 26 китайских городах, местные управления в зонах (дицю), “станции” в провинциях (шэнчжань), подразделения в их подчинении (чжаньхайцзу) и отдельные низовые подразделения (цзу). Кроме того, отдел располагал отделениями в иностранной концессии Нанкина, а также представительствами в Бюро железнодорожных перевозок и в Группе расследований министерства финансов.

Дай Ли постепенно увеличивал свою власть и влияние, но пока еще не мог претендовать на вхождение хотя бы во второй властный уровень Гоминьдана. Повышению рейтинга возглавлявшегося им органа способствовал получивший широкий резонанс пожар в аэропорту Наньчана. Летом 1934 года загорелся ремонтировавшийся там военный самолет, пламя перекинулось на близлежащие ангары и другие постройки и уничтожило их со всем содержимым. Пожарные не смогли справиться с огнем, причинившим большой ущерб. Расследованием этого происшествия занималась Следственная секция местного гарнизона под руководством Дэна Вэнъи, не усмотревшего в нем злого умысла. Однако все в Нанкине были убеждены, что если даже самолет и загорелся в результате несчастного случая, то тушили пожар вяло и безрезультатно далеко не случайно. Информированные люди были убеждены, что руководство ВВС таким способом скрыло следы своих хищений. Доклад Дэна об отсутствии криминальной подоплеки инцидента был каким-то неустановленным образом перехвачен и попал в прессу. Есть определенные основания судить, что это явилось активным мероприятием Дай Ли. Ставший достоянием общественности скандал вынудил Чана прореагировать на происшествие достаточно жестко. Он не согласился с выводами официального следствия, разогнал руководство Бюро авиации и снял Дэна Вэнъи со всех постов, имеющих отношение к органам безопасности. Дай Ли принял под свое руководство Следственную секцию гарнизона Наньчана и немедленно начал широкомасштабные действия по внедрению во все спецорганы армии и полиции. Через короткое время он либо лично, либо через контролируемых им своих ставленников руководил:

Отныне все сотрудники военной контрразведки зачислялись в кадры армии и пользовались всеми связанными с этим преимуществами и льготами. Со временем Дай Ли приобрел влияние, позволявшее ему в зоне влияния Гоминьдана арестовать, подвергнуть допросу и казнить без суда и даже без следствия практически любого, за исключением буквально нескольких высших чиновников. В этот период он пристрастился лично пытать арестованных, за что и заслужил свое первое прозвище “Мясник”. Одним из специфических искусств Дай Ли являлась его работа с банкирами, финансистами и промышленниками, из которых он выколачивал весьма значительные “пожертвования” на партию.

Очередная реформа спецслужб Гоминьдана произошла в 1935 году, когда Чан решил создать на базе Группы секретных расследований (Мича цзу) своего рода комитет, “объединенный орган” или, как его определил Чэнь Лифу, “орган без названия” для координации различных ветвей и звеньев разведки и контрразведки. Его деятельность в военной и гражданской сферах ни в коей мере не дублировала остальные спецслужбы, а лишь координировала их работу.

Совершенно запутанная система спецслужб Нанкина вновь усложнилась в 1937 году. Бюро расследований и статистики неоднократно то получало, то теряло статус центрального (БРС – ЦБРС), а в 1937 году ненадолго стало 6-й группой 2-го отдела главного штаба. Как указывалось ранее, на этом этапе его возглавил не Чэнь Лифу, поскольку такой пост никак не соответствовал его высокому статусу, а генерал-майор Сю Еньцзэн. Реорганизации продолжились. 29 марта 1938 года Чан Кайши сообщил съезду Гоминьдана о решении разделить спецслужбы на военные и гражданские. Впрочем, проинформированы были далеко не все делегаты, а лишь немногие, имевшие допуск к столь деликатной информации. Новое БРС являлось подразделением ЦК партии и фактически представляло собой переименованный 1-й отдел прежнего ЦБРС. Подчинявшиеся Дай Ли органы военной контрразведки были замкнуты на Комиссию по военным делам и, как ни странно, получили сразу два официальных названия. Первое из них повторяло название Бюро расследований и статистики и отличалось от этой одноименной структуры исключительно указанием на принадлежность его военному ведомству (БРС Комиссии по военным делам, а не БРС ЦК Гоминьдана). Одновременно органы военной контрразведки официально именовались также и Бюро военной статистики (БВС, сокращенно Цзюнтун). Указанное совпадение в названиях стало причиной множества ошибок в исторических и даже специальных исследованиях, поэтому во избежание путаницы в данной книге везде используется второе наименование.

В ходе организационно-штатных перестановок из-за малого стажа Дай Ли в Гоминьдане возникла серьезная кадровая проблема. Главнокомандующий отдавал себе отчет в том, что руководители партийных подразделений не воспримут генерал-майора как равного себе, что может породить массу недоразумений и проблем. Тогда Чан назначил его заместителем директора бюро, при этом оговорив, что хотя номинальные руководители этого органа будут отбираться из числа коммунистов значительным партийным стажем, они не получат реальных полномочий на управление. И действительно, за два года в БВС сменились три начальника (Хэ Яоцзу, Цян Дацзюнь и Линь Вэйвэнь), роль которых заключалась исключительно в официальном представлении годовых отчетов бюро. Многие в военной контрразведке вообще не знали, что Дай Ли формально занимает в ней второй по значению пост, и полагали его высшим руководителем БВС. Лишь в 1940 году, когда авторитет Дай Ли в коридорах власти стал непререкаем, Чан Кайши официально назначил его директором бюро.

Кадровая проблема коснулась и БРС. Номинально его первым руководителем автоматически становился глава Центрального исполнительного комитета ЦК Гоминьдана, которым в рассматриваемый период являлся Е Сьюфэн. Однако несколько позднее такая система претерпела некоторые изменения, и бюро номинально возглавил Чжу Цзяхуа. Этот человек в 1926 году на посту административного директора Чжуцзянского университета провел в нем “чистку” левых элементов, в 1927 году стал директором Департамента гражданских дел провинции Чжэцзян и основал там полицейскую академию, президентом которой оставался до 1932 года.

Разделение органов военной и гражданской контрразведки существенно подняло рейтинг первых. Сразу после создания Бюро военной статистики состояло из четырех отделов и двух низовых бюро с общей штатной численностью 100 человек в центральном аппарате и 200 – в периферийных органах, однако вскоре число сотрудников центрального аппарата превысило 1000 человек. Изменилась и его структура. Вначале она представляла собой десять отделов и столько же бюро, но постепенно устоялась и насчитывала восемь отделов, три зоны и несколько секций. Позднее БВС сформировало четыре крупных региональных отделения: Хуадун (восточное), Хуанань (южное), Хуачжун (центральное) и Хуабэй (северное). Структура Бюро военной статистики вообще была весьма странной и не сразу понятной. Например, его основным оперативным подразделением являлся Отдел расследований (Дьяоча кэ), сформированный в 1939 году как часть командования гарнизона Ухани. В дальнейшем он был формально переподчинен командующему чунцинским гарнизоном в качестве одного из его отделов, хотя в действительности никто, кроме Дай Ли, не смел даже помыслить о претензиях на руководство этим органом. Его официальным начальником был сам Дай Ли, а практически руководил отделом заместитель начальника. В разные периоды времени этот пост занимали Чжао Шихуй, Тао Ишань, Ляо Гуншао, Шэнь Цзуй и Хэ Лунцин. Отделу расследований подчинялись 10 региональных центров и 30 постов расследований. Его штат никогда не превышал 100 человек, но каждый из оперативных сотрудников отдела руководил резидентами, имевшими на связи от 20 до нескольких сотен агентов, что в итоге давало огромную сеть негласного аппарата. Организационная структура отдела состояла из четырех секций и одной группы, по неизвестным причинам носившей номер 3:

Как ни странно, единственным органом, рисковавшим соперничать с Дай Ли в вопросах тайного полицейского контроля, было не Бюро расследований и статистики, постепенно утратившее значительную часть своего влияния, а Чунцинская бригада полицейских детективов, в которой политическими расследованиями руководили Сю Чунцзи и Тан И. Этой структуре покровительствовал сам Чан Кайши, никогда не забывавший о необходимости поддерживать систему противовесов.

С конца 1930-х годов Дай Ли в той или иной степени курировал все спецслужбы Гоминьдана, за исключением возглавляемой Чжан Цюнем небольшой личной разведки Чан Кайши. Он прочно занял место в верхнем иерархическом слое Китая. Перед скромным генерал-майором трепетали министры и военачальники, ему единственному (естественно, за исключением телохранителей) разрешалось носить оружие в присутствии генералиссимуса. Любопытно, что при всем этом он никогда не достигал верхнего уровня партийной иерархии и считался в руководстве Гоминьдана чужаком. Дай Ли впервые в Китае стал практиковать в широких масштабах использование алкоголя и женщин для получения компрометирующих материалов на своих противников и по этой же причине запрещал своим старшим офицерам иметь не только постоянных любовниц, но и жен. Начальник военной контрразведки не препятствовал случайным связям, однако настоятельно рекомендовал подчиненным пользоваться услугами женщин из многочисленного специально отобранного и проверенного контингента, утверждая, что этим они обезопасят себя в санитарном и политическом отношениях. В 1941 году Дай Ли ввел институт региональных контролеров БВС с собственными бюро. Они отвечали за все направления деятельности БВС на подведомственном объекте, от административных и финансовых вопросов до ведения тактической разведки и использования шифрматериалов.

Сферы влияния Дай Ли множились, и не только в сфере безопасности. Еще в 1934 году Чан Кайши официально назначил его начальником отделения военной разведки в Нанкине. Дальновидный куратор секретных служб, однако, понимал, что без радиоразведки его влияние на генералиссимуса будет неполным, но эта область уже была монополизирована влиятельной группировкой родственников Чана. Ситуацию усугубило разоблачение в 1933 году коммунистического агента – руководителя радиосекции (Дьянь ву гу) Гоминьдана Ли Кенуна, после чего интерес к дешифрованию закрытой переписки противника проявил шурин Чан Кайши Т. В. Сун (Сун Цзывень), будущий министр иностранных дел чунцинского правительства, видный финансист и доктор экономики Гарвардского университета. Для руководства криптографической он выбрал службой своего племянника Вэнь Юйцина (Ю. С. Вэнь), также получившего в Гарварде докторскую степень в области физики со специализацией по радиосвязи. Выбор оказался весьма удачен, и вскоре нестойкие криптосистемы соперничавших с Чаном генералов стали вскрываться одна за другой. Позднее, когда Сун занимал пост посла в Вашингтоне, в беседе с президентом Соединенных Штатов Ф. Д. Рузвельтом он однажды заявил: “Я выиграл для Чан Кайши две гражданские войны тем, что создал эффективную дешифровальную службу, которая держала его в курсе действий его врагов” . Возглавляемое Вэнем Бюро по инспекции и декодированию секретных телеграмм (Мидьянь цзяньи суо) фактически являлось семейным предприятием Чана и его ближайших родственников и не подчинялось официальным структурам Гоминьдана. Одновременно Вэнь руководил управлением связи министерства транспорта. Бюро по инспекции и декодированию секретных телеграмм ежедневно перехватывало 200 – 300 радиограмм, а в некоторые дни – до 400. Из них вскрывалось 60% – 80%, но признавались существенными и передавались для оценки не более 30 – 40 сообщений в день, общим объемом до 10 тысяч иероглифов. Сун и другие родственники Чан Кайши прочно узурпировали радиоразведку и распоряжались ее материалами по своему усмотрению. Когда начальник штаба армии Хэ Инцинь потребовал от Вэня предоставлять ему копии всех дешифрованных радиограмм, то наткнулся на категорический отказ. Разозлившийся Хэ приказал своему начальнику связи срочно заняться перехватом японской дипломатической переписки, однако тот, как и следовало ожидать, не смог добиться ощутимых успехов.

В этих обстоятельствах Дай Ли решил срочно исправить свое упущение и в 1933 году занялся организацией в БВС отделения радиоразведки. Его четыре сотрудника Чжу Леминь, Лю Баоянь, Ян Шилунь и Ван Хуайжен сразу же отправились к Вэню на стажировку. Чтобы усыпить подозрительность группировки Суна и избежать противодействия с ее стороны, “китайский Гиммлер”, как часто именовали Дай Ли, декларировал свое намерение вскрывать исключительно коммунистическую переписку, которой Бюро по инспекции и декодированию секретных телеграмм практически не занималось. На первом этапе дела и в самом деле обстояли именно таким образом, но перспективной целью генерала было создание полноценной радиоразведывательной и криптоаналитической службы, независимой от других органов Гоминьдана и в первую очередь от Бюро по инспекции и декодированию. Это являлось не проявлением нелояльности к Чану, которому Дай Ли, как ни странно для столь коварного человека, был безоговорочно предан, а лишь стремлением упрочить собственные позиции. Руководитель спецслужб нуждался в серьезном специалисте по радиосвязи и нашел его в лице начальника радиоузла Гоминьдана в Шанхае Вэй Дамина, вероятно, лучшего на тот момент радиооператора Китая. Ранее Вэй работал начальником радиостанции на лоцманском судне в Шанхае, ежедневно связывался с десятками иностранных судов и по характеру работы на ключе безошибочно определял национальную принадлежность оператора. Первой задачей нового главного радиста БВС стало обучение элитных радиооператоров. Они готовились из числа курсантов коммерческой школы радистов, служившей прикрытием секретного вербовочного центра в Шанхае, а дальнейшем проходили обучение в Академии полиции в Ханьчжоу. В марте 1933 года были выпущены первые двенадцать специалистов высшей квалификации, а всего до июля 1937 года состоялось 11 выпусков. Все выпускники были приняты на службу в БВС.

Органы радиоразведки и оперативные органы множились. К 1938 году Гоминьдан располагал пятью крупными спецслужбами, руководители которых ежемесячно проводили совещания с целью координации деятельности. Этими структурами являлись:

Кроме перечисленных, существовало еще не менее десяти оперативных и радиоразведывательных органов, временами поглощавших друг друга или входивших в состав указанных пяти крупнейших служб.

Криптоаналитики БВС в течение длительного времени достигали успехов только во вскрытии шифров коммунистической партии, тогда как дипломатическая и военная переписка японцев оставалась для них недосягаемой. Дай Ли не мог смириться с этим упущением и для его восполнения пригласил на работу в качестве консультанта опального американского криптографа, знаменитого Герберта Осборна Ярдли. Помощник военного атташе чунцинского правительства в Вашингтоне майор Сяо Бо в 1937 году по поручению Дай Ли подписал с ним в Куинсе контракт, согласно которому американец за сумму, приблизительно эквивалентную 10 тысячам долларов США, приступал к исполнению обязанностей советника китайской разведки по криптографии. В мемуарах Ярдли утверждал, что приглашение исходило лично от Чан Кайши, однако это являлось обычным для автора “Черного кабинета” преувеличением, генералиссимус лишь дал согласие на приезд американца. В сентябре 1938 года под прозрачным псевдонимом Герберт Осборн он прибыл в Чунцин, где прежде всего занялся обучением будущих дешифровальщиков и проведением структурной реорганизации службы. К этому времени конкуренты Дай Ли занялись тем же самым. Бюро по инспекции и декодированию секретных телеграмм в марте 1936 года получило задачу начать атаку на японские коды и уже летом достигло первых успехов. Криптоаналитики Вэнь Юйцина взломали слабый дипломатический код противника и получили возможность читать переписку некоторых его консульств с посольством и с МИД, но Дай Ли уже готовился перехватить у них инициативу. В июле 1937 года он достиг соглашения с руководством академии ВВС и совместно с авиаторами использовал их посты перехвата, отслеживавшие ситуацию в эфире в треугольнике Тайвань ─ Южный Китай ─ Японские острова. Анализ радиообмена переговоров самолетов и некоторых кораблей противника позволял в течение 3 ─ 5 минут определить национальную принадлежность, скорость и курс объектов, а для самолетов также и высоту полета. 14 августа 1937 года китайские радиоразведчики достигли первого серьезного успеха и сумели засечь вылет 18 бомбардировщиков противника с баз в Вэньчжоу и Хейшане. Японцы намеревались нанести бомбовый удар по Нанкину и Шанхаю в отместку за налет китайской авиации на их корабли, однако служба Дай Ли предупредила своих авиаторов за 30 минут до достижения японцами точки сброса бомб. Благодаря этому китайские истребители заблаговременно успели не только взлететь, но и набрать высоту для атаки с верхней полусферы. Ценой двух своих потерянных в этом бою машин они сразу же сбили шесть японских самолетов, еще несколько бомбардировщиков из-за полученных повреждений упали на обратном пути. 14 августа до сих пор отмечается на Тайване как праздник авиации, хотя в равной степени этот день можно считать и праздником радиоразведчиков.

Радиоперехват и его анализ являются важными компонентами радиоразведки, но для дешифровальной работы нужны специалисты иной квалификации. Именно их подготовкой и занимался Ярдли, однако он не полностью оправдал возлагавшиеся на него надежды. Американец не знал ни японского, ни китайского языков, поэтому мог преподавать своим ученикам лишь теоретические основы криптоанализа, хотя и они были крайне важны. Ярдли подготовил для Бюро военной статистики 200 специалистов, составивших основу его дешифровальной секции, но подлинный прорыв во вскрытии шифрсистем противника произошел лишь после захвата в плен в мае 1939 года шифровальщика японской авиационной части Оиси Синдзо. Командование с непростительной легкомысленностью также использовало его в качестве хвостового стрелка на бомбардировщике, нарушая основополагающий принцип, запрещающий носителям секретов такого уровня пересекать линию фронта или оказываться в иных местах, где они могут быть захвачены противником. Бомбардировщик Синдзо был сбит, и после интенсивного допроса пленный дал согласие работать на китайцев. Теперь к осуществлявшемуся Ярдли общему руководству дешифровальной работой БВС и организованной Вэй Дамином системе перехвата прибавился последний из необходимых компонентов, позволивший летом и в начале осени 1939 года достичь серьезных успехов в работе с японскими военными кодами и шифрами.

Именно в Китае Ярдли сумел воплотить свои идеи вскрытия иероглифической переписки, не воспринятые должным образом его англоязычными соотечественниками. Американец проработал там до мая 1940 года, после чего вернулся в Соединенные Штаты, но успел сыграть еще одну, крайне важную роль в истории криптоанализа на Востоке. Он убедил своих работодателей в необходимости централизовать дешифровальную работу, которой в 1940 году занимались пять разобщенных структур Гоминьдана:

В апреле 1940 года с подачи Ярдли Дай Ли добился от Чан Кайши разрешения централизовать криптографические органы. Образованное при этом Бюро технологических исследований Военного совета Гоминьдана по-прежнему возглавлял Вэнь Юйцин, его заместителем стал Вэй Дамин. В июне Вэнь симулировал болезнь и попытался ускользнуть из-под надзора ненавидевшего его Дай Ли. Главному радиоразведчику Гоминьдана разрешили отправиться в Гонконг для проведения медицинских исследований, откуда он уже не вернулся. Бегство Вэня позволило Дай Ли назначить исполняющим обязанности директора Бюро своего ставленника Вэй Дамина, который сразу же начал насаждать во все подразделения верных людей. Однако этот процесс проходил излишне стремительно и грубо, сопровождался шантажом и угрозами, а потому вызвал обратную реакцию. Ущемленные сотрудники объединились и направили Чан Кайши петицию с жалобой на сложившуюся нетерпимую обстановку, после чего в марте 1941 года генералиссимус уволил Вэя и назначил на его место своего секретаря Мао Цинсяна. К сожалению, новый директор являлся классическим аппаратным работником и немедленно назначил на ключевые посты Бюро технологических исследований своих друзей и соучеников, совершенно не имевших представления ни о радиоразведке, ни о криптографии. Это породило новые конфликты и разочарования, усугублявшиеся позицией Дай Ли. Руководитель БВС отдал негласное указание всячески публично дискредитировать и унижать Мао, провоцируя его на потерю лица, что для китайца является самым страшным позором. Однако на первых порах ситуация не разрешилась никак, и нетерпимое положение дел в централизованной радиоразведке продолжалось.

Не особенно выдающиеся успехи китайских радиоразведчиков все же выглядят неплохо на фоне почти полного провала в области традиционных видов разведки. На то имелись как объективные, так и субъективные причины. Главными противниками Нанкина – Чунцина и соответственно главными объектами его разведки являлись коммунисты и соперничающие с Чан Кайши “милитаристы”. Это предопределяло приоритет внутренней разведки над внешней, которой доставалось финансирование по остаточному принципу. Если против японцев в оккупированной части Китая и велась хоть какая-то работа, то против остальных государств ее даже не собирались проводить. Некоторое исключение делалось для СССР, но, за исключением разработки советских дипломатических, торговых и военных миссий и учреждений, все усилия китайцев так и остались на бумаге. В итоге результаты работы всех китайских спецслужб на внешних направлениях оказались совершенно ничтожными и не принесли ожидаемых результатов.

Одной из важнейших задач внешней разведки Чан Кайши считал продолжение линии “призрачной” секретной службы Сунь Ятсена по использованию в своих интересах китайских тайных обществ, известных под обобщающим условным обозначением “триады”. Наиболее влиятельными из них, функционировавшими в США и Гонконге, являлись “Общество старших братьев”, “Красный круг” и “Зеленый круг”. Через значительно меньшее по численности тайное общество “14-К” Чан пытался установить контакты с американской разведкой и, опираясь на китайскую диаспору в Нью-Йорке и Сан-Франциско, создать в США свою резидентуру. Одна из ветвей “14-К” была практически полностью укомплектована разведчиками Гоминьдана, однако успехов не добилась по двум основным причинам. Во-первых, к контактам такого рода не были готовы сами Соединенные Штаты. В тот период они не располагали политической разведывательной службой, военных же все это не слишком интересовало, а разведка государственного департамента могла считаться таковой лишь условно, поскольку оперативных подразделений не имела. Во-вторых, “триады” традиционно с подозрением относились к сильной и энергичной центральной власти, ярким представителем которой был Чан, боровшийся отнюдь не только с коммунистами. Одной из важных задач Гоминьдана стало подчинение своему руководству военных лидеров провинций, и эти усилия настораживали поддерживавших контакты с родиной членов тайных обществ. Малоопытные спецслужбы центрального правительства Китая опрометчиво исходили из предположения о том, что патриотизм и национализм являются самыми сильными побуждениями для любого китайца, и не учитывали силы корпоративных интересов внутри “триад”, члены которых ставили их намного выше любых других стимулов. В отличие от Сунь Ятсена, Чан Кайши строил государство, в котором достойного места для “триад” не находилось. Их руководители прекрасно понимали это и отнюдь не торопились оказывать содействие Гоминьдану. Более того, эти опытные интриганы вели собственную игру, в которой Чану отводилась роль орудия, используемого в подлинных интересах тайных обществ. Дай Ли сделал ставку на получение краткосрочных, сиюминутных тактических выгод – и проиграл. “Триады” оказали оперативным службам Гоминьдана ряд услуг, но одновременно они укрепили свое негласное влияние, в конечном счете подрывавшее государственность. Именно это послужило причиной того, что в настоящее время Тайвань пронизан ими значительно глубже, чем Китайская народная республика, и “триады” превратились там в серьезный криминогенный фактор на общегосударственном уровне. В отличие от Чан Кайши, Мао Цзэдун принципиально никогда не опирался на них и в конечном счете оказался в выигрыше. Он сумел избежать ошибки американской разведки, использовавшей во время Второй мировой войны итальянскую мафию для обеспечения вторжения на Сицилию и для охраны нью-йоркских причалов от немецких диверсий. Обе тактические задачи были успешно решены, зато Соединенные Штаты в послевоенные десятилетия получили настолько серьезные проблемы с преступностью, что на горьком опыте осознали: власть, вступающая в любые соглашения с преступниками, есть власть преступная и предающая граждан своей страны. Более поздние контакты ЦРУ с мафией относятся к началу 1960-х годов, когда американская разведка, тогда еще не слишком связанная правовыми ограничениями, попыталась использовать возможности преступного мира для организации покушения на кубинского лидера Фиделя Кастро. Успех это не принесло, зато, по мнению многих авторитетных исследований, отдаленным следствием таких контактов стала гибель президента Соединенных Штатов Джона Кеннеди от рук террористов. Китайский опыт не научил американцев ничему, они повторили его – и также проиграли.

Профессионализма БРС и БВС хватало в основном лишь на внутренние операции, поэтому Чану, несмотря на его стремление, так и не удалось создать эффективную разведывательную сеть, обеспечивающую его информацией об СССР и Японии. Серьезным бичом главной секретной службы Гоминьдана стала коррупция, которую не могли искоренить даже периодические показательные суды, неизменно завершавшиеся вынесением смертных приговоров. Проведенная в 1936 году контрразведывательная чистка партии от “красных агентов” принесла весьма скромные результаты, и в результате Чан укрепил свое положение лишь ненамного. Генералы – противники генералиссимуса были сильны по-прежнему, а усилия Советского Союза по поддержке КПК привели к фактическому расколу страны на два враждебных лагеря. БВС постепенно деградировало, и одновременно при помощи СССР усиливалась секретная служба коммунистов.

Вопросы физической охраны Чан Кайши и некоторые аспекты контрразведывательного обеспечения относились к компетенции его собственной службы безопасности, начальником которой с 1934 по 1940 годы являлся немец, бывший руководитель штурмовых отрядов в Северной Германии капитан Вальтер Франц Мария Штеннес, фамилия которого в отечественной литературе обычно неверно транслитерируется как “Стеннес”. Он сыграл заметную роль в укреплении НСДАП и по этой причине претендовал на особое положение, но Гитлер не согласился с такими амбициями и в апреле 1931 года исключил его из партии и СА. Контролировавший до 12 тысяч штурмовиков Штеннес взбунтовался против фюрера, однако его мятеж был подавлен, после чего пока еще не слишком уверенный в своих силах Гитлер внешне простил бывшего соратника, на деле выжидая появления благоприятной возможности расправиться с ним. Этот шанс появился после прихода НСДАП к власти. Почти сразу же Штеннес был арестован и непременно распрощался бы с жизнью, если бы не заступничество президента фон Гинденбурга, помнившего о роли бывшего штурмовика в организации “черного рейхсвера”. Подчинившись его требованию, в 1933 году Гитлер дал своему врагу возможность уехать в Китай с группой советников, предварительно отобрав у него письменное обязательство воздерживаться от ведения антинацистской пропаганды. Штеннес увез с собой рекомендательное письмо от фельдмаршала Людендорфа, позволившее ему в 1934 году занять пост начальника личной охраны Чана и его советника по разведке под псевдонимом “Вальтер Скотт”.

Немецкий советник проводил много времени в Шанхае и установил там связи с разведывательными службами основных государств, за исключением Японии. Действуя в основном из антигитлеровских побуждений, он снабжал информацией французов, англичан и американцев, а в марте 1939 года вступил в контакт и с чунцинской резидентурой НКВД. Штеннес сам сформулировал условия своего сотрудничества с СССР и не делал секрет из того, что аналогичные услуги он оказывает также трем другим западным разведывательным службам, взамен же требовал лишь разрешения на беспрепятственный проезд в Европу через территорию Советского Союза, когда сочтет это необходимым. Условия сочли приемлемыми, и вскоре немец был официально завербован под оперативным псевдонимом “Друг”. Его первым руководителем являлся сотрудник резидентуры Я. Ф. Тищенко (В. П. Рощин), с отъездом которого связь с агентом оборвалась. В. М. Зарубин восстановил ее, а позднее Штеннес некоторое время находился на прямой связи с резидентом А. С. Панюшкиным. “Друг” поставлял довольно интересную информацию по Японии, в частности, о ее военных планах в Монголии, а затем отбыл в Токио и стал первым источником, сообщившим в 1942 году о провале группы “Рамзая”. Штеннес занимал пост советника Чан Кайши по разведке до 1949 года, а затем вернулся на родину, где связь с агентом была прекращена в 1952 году из-за его слишком активного антикоммунизма и национализма. Он умер в Германии в 1989 году в возрасте 94 лет.

Гоминьдан располагал также и военной разведкой, организационно представлявшей собой руководимый генералом Чжан Цзолином (не путать с маршалом Чжан Цзолинем), затем адмиралом Янь Сюанчэном, а позднее генералом Чжэн Цзэминем 2-й отдел Военного комитета. Среди всех спецслужб Китая она единственная действительно боролась с японской агрессией и потому первой была выбрана для организации совместной советско-китайской разведывательной работы против Японии. Этому способствовали установившиеся после подписания в 1937 году межгосударственного договора нормальные отношения, позволившие создать условия для развертывания операций внешней и военной разведывательных служб СССР. “Легальные” резидентуры НКВД были образованы в Синьцзяне, Харбине, Ланьчжоу и Чунцине, дополнительная нелегальная точка внешней разведки открылась в Шанхае. Главной региональной резидентурой являлась чунцинская, которую вплоть до 1944 года возглавлял Александр Семенович Панюшкин, одновременно исполнявший в Китае обязанности чрезвычайного и полномочного посла СССР и главного резидента. Такое нечастое совмещение этих должностей он впоследствии продолжил и в Соединенных Штатах, где находился с 1947 по 1952 годы после пребывания на должности помощника заведующего отделом международной информации ЦК ВКП(б), а позднее вновь вернулся в Китай, но уже только в качестве посла. Важнейшей задачей всех размещавшихся в Китае резидентур вплоть до 1942 – 1943 годов было и оставалось выяснение подлинных намерений Токио, в особенности планов нападения на СССР и создания второго фронта в Забайкалье и Приморье.

Деятельность советской разведки в стране носила двойственный характер. С одной стороны, она была направлена против Японии как главного потенциального противника на Дальнем Востоке, и в этом интересы Советского Союза и Гоминьдана во многом совпадали. Сотрудничество носило не только информационный и оперативный характер, оно осуществлялось и в виде боевых акций диверсионных подразделений. Советская сторона вооружала, снабжала и обучала формируемые из местного населения разведывательно-диверсионные группы (РДГ), которые китайская армия использовала за линией фронта. Другой аспект деятельности разведки скрывался от чунцинского правительства, но о нем нетрудно было догадаться. Ориентация Гоминьдана на СССР носила явно временный характер, антикоммунистические настроения его лидера были общеизвестны и совершенно не скрывались. Не возникало сомнений, что его перемирие с КПК являлось конъюнктурным и весьма непрочным, и в преддверии неизбежной новой конфронтации центрального правительства с КПК советская разведка была просто обязана создавать оперативные позиции на будущее. Именно поэтому китайские РДГ создавались с перспективой использования их в будущем коммунистами против войск Гоминьдана. Все это прекрасно сознавал и Чан, но он отчаянно нуждался в мощном союзнике и поэтому решился санкционировать создание в апреле 1938 года межгосударственной разведывательной структуры под названием Объединенного бюро (ОБ). Генералиссимус остался верным своему правилу использовать на ответственных постах родственников и поставил во главе этого оперативного органа своего племянника Сюй Пэйчана. Бюро имело четко выраженную антияпонскую направленность и предусматривало взаимный обмен информацией и работу в области криптографии. Любые политические вопросы тщательно обходились. Бюджет ОБ составлял 20 тысяч долларов и делился между обеими сторонами поровну. Китайцы обязывались предоставлять добытую ими информацию по белоэмигрантам, троцкистам и действующим против СССР иностранным разведкам, а также тексты перехваченных ими японских шифровок, советская сторона передавала китайцам данные о выявленных японских агентах и сообщала им содержание документов или радиосообщений, которые удавалось дешифровать. Эту часть работы выполняла группа прибывших из Москвы криптографов, раскрывшая за период своей деятельности 10 японских шифров и дешифровавшая почти 200 телеграмм. Связь партнеров осуществлялась через нелегальную резидентуру в Шанхае. Центральный аппарат ОБ состоял из трех подразделений:

Китайцы открыли довольно широкую сеть нелегальных резидентур, разместившихся в Нинся, Ханькоу, Тяньцзине, Гонконге, Пекине, Циндао и Цзинане. К сожалению, Объединенное бюро страдало теми же пороками, что и остальные разведывательные службы Гоминьдана, а именно слабой организацией и дисциплиной, халатностью в вопросах конспирации, плохой подготовкой операций, небрежностью в разработке легенд прикрытия для нелегалов и невысоким качеством подготовки агентов. Периодически регистрировались факты коррупции его работников. Однако основной причиной прекращения работы ОБ в 1939 году послужило в действительности не это, а стремительно ухудшающиеся отношения Чан Кайши с коммунистами, вскоре переросшие в боевые столкновения.

Менее известен факт направленного против Японии сотрудничества советской военной разведки с одиозным Центральным бюро расследований и статистики. В том же 1937 году СССР, первым из иностранных государств поддержавший Чан Кайши, предложил ему второй совместный разведывательный проект взаимодействия БВС и Разведупра РККА. Этим заинтересовался Дай Ли, по указанию генералиссимуса сформировавший Китайско-советское подразделение по особому техническому сотрудничеству (Чжун Су тэчжун цзишу хэцзо со) во главе с Чжэн Цзэминем. Впрочем, слишком разные направления деятельности обеих сторон предопределили быстрое затухание интереса к нему. Разведка КПК сумела создать более эффективную антияпонскую сеть, чем ее коллеги из Гоминьдана. Строго говоря, именно она восприняла наследие “призрачной” секретной службы Сунь Ятсена и стала ее подлинной преемницей. Справедливость, однако, требует признать, что перед коммунистами стоял более узкий спектр задач, поэтому работать им было проще. Их разведка была призвана способствовать обеспечению существования коммунистического района в Китае и добывать информацию по японцам, тогда как секретную службу Гоминьдана обременяло значительно больше различных направлений деятельности. Зато и помощь со стороны Советского Союза также дозировалась между обеими главными политическими силами Китая не поровну, причем НКВД нередко ориентировался именно на Чана как наиболее реальную силу в стране.

Секретную службу коммунистов создал и возглавил один из первых членов партии Кан Шэн, первоначально носивший имя Чжан Цзункэ и отказавшийся от него в знак разрыва с отцом-помещиком. В 1924 году он занял пост руководителя организационного отдела Шанхайского районного комитета КПК и постепенно твердо уверился в невозможности выживания партии без органов безопасности. Настойчиво убеждая в этом ее высшее руководство, Кан одновременно пытался наладить в своем регионе координацию разрозненных мелких и временных секретных структур. Судя по всему, именно негласные контакты с функционерами Гоминьдана спасли его при аресте местной полицией, и в 1933 году Кан практически беспрепятственно прибыл в Москву, на пост заместителя руководителя китайской делегации в Коминтерне. На VII конгрессе Коминтерна он был избран на высокий пост члена Президиума ИККИ, прошел специальную разведывательную подготовку и постиг значение пропаганды в деятельности разведки. Одновременно Кан понял, что главную ставку “северный сосед” делает все же на Чан Кайши, после чего окончательно уверился в коварстве коммунистического союзника. Его убежденность в том, что Советский Союз является естественным врагом Китая, стала подлинной пружиной деятельности Кан Шэна в течение десятков лет, на протяжении которых он возглавлял или курировал китайские партийные и государственные спецслужбы.

В 1937 году ЦК КПК отозвал его в Яньнань, где Кан возглавил разведывательную службу – Бюро по специальной работе (Теъу гунцзо чу), для непосвященных скрывавшееся под нейтральным названием Отдела общественных дел (Шэхуй бу).

Расположение его штаб-квартиры близ монгольской границы позволяло легко поддерживать связь с Советским Союзом. Благодаря этому в 1939 году НКВД и РУ РККА осуществили в Яньнани совместный разведывательный проект с коммунистами, для начала организовав разведшколу под прикрытием “Мюнхенского института Востока”. Срок обучения в ней составлял один год, курсанты в количестве 300 человек набирались не только из китайцев, но и из представителей других народов Азии. Несколько ранее, в 1938 году начался очередной виток карьеры Кан Шэна. В августе Мао Цзэдун назначил его руководителем всех разведывательных и контрразведывательных органов КПК с их одновременной реорганизацией . Теперь секретная служба официально получила наименование Отдела общественных дел, ранее использовавшегося только в качестве прикрытия. Кан параллельно возглавил также и Отдел военной разведки (Цзюньвэй цинбао бу) и работал с баз в Яньнани в северном углу своеобразного треугольника, где ситуацию полностью контролировал СССР. В оккупированном японцами восточном углу “разведывательного треугольника” КПК оперативной работой руководил резидент в Нанкине и Шанхае Пань Ханьнянь, тесно взаимодействовавший с секретными службами марионеточного режима Ван Цзинвэя. На юге и юго-западе разведкой руководил сам Чжоу Эньлай, занимавший официальные посты представителя КПК в Чунцине и военного советника Чан Кайши в звании генерал-лейтенанта армии националистов. Во всех трех “углах” разведывательная деятельность коммунистов была объединена с пропагандистской, причем, как и ранее, операции против Японии занимали в ней последнее по важности место. Лишь чунцинская точка работала по оккупантам относительно регулярно, во все же остальных центрах, особенно в Яньнани, главным противником считался Гоминьдан. По состоянию на январь 1941 года только в трех соседних провинциях Сычуань, Юньнань и Гуйчжоу, по укрупненным оценкам, против националистического режима Чана действовали не менее 5 тысяч агентов. Основным объектом разведки КПК являлось БВС. После долгой и тщательной разработки организованная Кан Шэном и Чжоу Эньлаем группа Янь Баогана сумела осуществить серьезное агентурное проникновение в его центральный аппарат. Коммунисты получили доступ к документам этой секретной службы и похитили множество из них, в дальнейшем через Яньнань попавших в Москву.

В начале июня 1941 года военный атташе Германии в Чунцине, полагавший Янь Баогана агентом Дай Ли, раскрыл ему информацию о предстоящем нападении на СССР. После провала сети Янь бежал, причем не в коммунистический район Китая, а сразу в Советский Союз. Несмотря на тесные контакты, сотрудничество спецслужб КПК и СССР не следует переоценивать. Оно являлось не искренним взаимодействием двух союзников, а скорее своего рода альянсом попутчиков. К тому же отношения обеих сторон отравляли не составлявшие особого секрета одновременные разведывательные контакты РУ и НКВД с Гоминьданом и некоторыми не подчинявшимися никому военными лидерами Китая.

Взаимодействие с последними наиболее активно осуществлялось в Синьцзяне, незадолго до того являвшемся самостоятельным государством, а теперь ставшим стратегически важным автономным районом Китая с правом непосредственного сношения с иностранными правительствами. Синьцзян давно привлекал внимание колониальных держав, стремившихся ослабить Китай и отторгнуть от него этот обширный и богатый сырьевыми ресурсами, но мало освоенный регион. Положение усугублялось тем, что его население преимущественно составляли не ханьцы (не более 12%), а национальные меньшинства уйгуров (60%), дунган и выходцев из Средней Азии. Центральное же правительство насаждало своих чиновников в столице края Урумчи и проводило в отношении местного населения откровенно дискриминационную национальную политику, хотя в предвоенный период она еще не дошла до практиковавшихся Пекином в позднейшие годы методов принудительной ассимиляции.

Синьцзян одновременно оказался в зоне внимания Великобритании, Японии и Советского Союза, причем лишь СССР выступал за его сохранение в составе Китая. Англичане рассматривали его как возможный плацдарм для советского проникновения в Индию и Афганистан и всеми силами поддерживали там сепаратистское движение, опираясь на свой богатый средневосточный опыт. Для осуществления планов СИС попыталась использовать мусульманский фактор. Поскольку ислам исповедовали не только выходцы из Средней Азии, но и уйгуры, подобная стратегия имела реальные шансы на успех. Англичане спланировали мусульманский заговор с целью отторжения Синьцзяна от Китая, однако располагавшаяся в Урумчи резидентура советской внешней разведки сумела получить информацию об этой операции и передала ее китайцам, успевшим ликвидировать восстание на стадии его подготовки. Кроме того, в 1932 году под видом “Алтайской добровольческой армии” в Синьцзян был введен переодетый в гражданскую одежду 13-й Алма-Атинский полк войск ОГПУ с полным вооружением, что оказалось лишь генеральной репетицией еще более масштабной советской интервенции. К этому времени Советский Союз уже накопил серьезный опыт по вторжению в этот регион. Еще в 1921 году Красная Армия дважды проводила там операции против ушедших через границу частей белой армии и местных отрядов. Правовой основой для этих действия являлся подписанный 17 мая 1921 года “Договор командования Туркфронта с властями Синьцзяна о вводе Красной Армии на китайскую территорию для совместной ликвидации белых армий Бакича и Новикова”. Эта акция обезопасила границу и помогла сопредельной стороне восстановить контроль над собственными территориями. Теперь же ситуация обострилась вновь. В апреле 1931 года Синьцзян охватило восстание уйгуров, дунган, казахов, монголов, таджиков, узбеков и татар, справиться с которым местные власти не могли. Направленные из Китая правительственные войска повели себя весьма своеобразно. Командовавший ими генерал Шэнь Шицай активно действовал против восставших, но одновременно 12 апреля 1933 года сверг в Урумчи законного губернатора провинции Цзинь Шужэня и сам возглавил Синьцзян, для обеспечения спокойного правления обратившись за военной помощью к Советскому Союзу. Москва охотно откликнулась на подобную просьбу, и группировка частей РККА, погранвойск и войск ОГПУ под руководством заместителя начальника ГУПОиВ ОГПУ Н. К. Кручинкина сыграла главную роль в подавлении национально-освободительного движения дунган. Эта жандармская акция, как обычно, официально мотивировалась необходимостью обеспечения безопасности границ Советского Союза, приглашением дружественного правительства и нахождением в районе ввода войск большого количества эмигрантов, угрожавших мирному существованию СССР. Самым любопытным, хотя и тщательно скрываемым фактом в этой истории являлось финансирование Советским Союзом действовавших в Синьцзяне на стороне Шэнь Шицая белогвардейских отрядов. В 1934 году основные силы РККА и погранвойск были возвращены в СССР, но 50 инструкторов-специалистов и конная группа численностью в 350 человек с артиллерией временно остались на службе урумчийского правительства. Для маскировки этого факта их назвали русским кавалерийским полком, якобы укомплектованным эмигрантами, и соответствующим образом обмундировали.

Помимо боевой деятельности, Советский Союз вел в Синьцзяне широкомасштабную оперативную работу. В ноябре 1935 года в Разведупре был сформирован специализировавшийся на действиях именно в этом регионе 9-й (монголо-синьцзянский) отдел. Он пребывал в составе разведки по сентябрь 1939 года, после чего был выведен из нее и напрямую подчинен генштабу в качестве Отдела специальных заданий. НКВД тоже не остался в стороне, и с февраля 1937 года по 1939 год в составе ГУПВО существовал отдел по разведке в Синьцзяне и других провинциях Китая. В его задачи входило оперативное обслуживание синьцзянской, монгольской и тувинской колоний и представительств в Москве, а также руководство группой инструкторов. В Синьцзяне действовали 8 из 12 “легальных” резидентур советской внешней разведки в Китае, располагавшихся в Урумчи, Кульдже, Чугучане, Шара-Сумэ, Хами, Кашгаре, Хотане и Аксу.

В регионе вела активную подрывную деятельность Япония, как всегда, масштабно замахивавшаяся на создание марионеточного “Великого дунганского государства Северо-Запада”. Она располагала большим количеством агентуры из числа дунган, уйгуров, русских эмигрантов и мусульман различных национальностей. Интересы британской и японской разведок в Синьцзяне скрестились в борьбе за влияние на командира 6-й уйгурской кавалерийской дивизии Мамута Сиджана. Он никак не мог решить, на кого ему выгоднее опереться после того, как весной 1937 года восстал и увел свою дивизию в крепость Янги-Гиссар, а затем захватил города Меркет и Файзабад. К восставшим присоединилась и 36-я дунганская кавалерийская дивизия. Мятежный генерал активно укреплялся, уничтожал ставленников центрального правительства и провозгласил войну “за ислам, против урумчийского правительства и советского влияния на юге Синьцзяна” . Губернатор немедленно вспомнил о своих советских связях и вторично обратился к СССР за помощью. На этот раз РККА не участвовала в операциях, все решили несколько полков войск НКВД, усиленных артиллерией, бронемашинами и авиагруппой. Они находились в провинции с июля 1937 по январь 1938 года и успешно подавили восстание Мамута Сиджана. Описанные события послужили началом долгой и трагической борьбы народов Синьцзяна и Тибета за независимость, в ходе которой жестоко подавляемые правительством при помощи СССР повстанцы вели ожесточеную партизанскую борьбу. Несмотря на помощь англичан оружием и снаряжением, в послевоенные годы они были полностью разгромлены всей мощью многомиллионных вооруженных сил Китая.

Подавление восстания 1937 – 1938 годов не просто сорвало планы Японии по отторжению Синьзцяна, но и создало ей немало чисто военных проблем. В 1937 году через эту провинцию была проложена автомобильная трасса Сары-Озек – Ланьчжоу (“Z”), по которой осуществлялись поставки военных грузов для китайского правительства. Охрана и обслуживание трассы возлагались на части Красной Армии и НКВД, переодетые в китайскую военную форму и маскировавшиеся под русские эмигрантские отряды. Эта деятельность была прекращена после изменения позиции Шэнь Шицая и его отхода от союза с СССР. Губернатор сделал ставку на англичан и американцев и полностью вышел из-под советского влияния, после чего в конце 1941 года репрессировал сторонников сохранения отношений с Советским Союзом и 5 октября 1942 года потребовал от Москвы вывести войска из Синьцзяна.

Значительно более ожесточенная схватка разведок происходила в отторгнутой от Китая Маньчжурии. Как уже указывалось, японцы располагали в Маньчжоу-Го целым разведывательным сообществом, но руководили всей работой в регионах совершенно своеобразные структуры, именовавшиеся японскими военными миссиями (ЯВМ). Они ведали значительным кругом проблем от военных до гражданско-административных, а начальник любой военной миссии одновременно являлся высшим руководителем японских органов безопасности и разведки в своей зоне ответственности. Именно ЯВМ координировали деятельность всех остальных спецслужб, включая полицию и особые (политические) отделы жандармерии, по линиям организации агентурной сети, диверсионным операциям и подрывной деятельности. Одной из особенностей оперативной обстановки в Маньчжурии являлось наличие значительного числа белоэмигрантов. Спецслужбы обеих сторон активно использовали их друг против друга, обходя проблемы расового различия, препятствовавшие работе нелегалов-европейцев в среде азиатов, и наоборот. Японцы постарались централизовать под своим руководством всех российских эмигрантов, при этом не только облегчалось использование их в своих целях, но и эффективно снижалась возможность доступа иностранных спецслужб к этому перспективному вербовочному контингенту. С этой целью они настояли на расформировании относительно самостоятельного Дальневосточного отдела РОВС и взамен него создали в Маньчжурии контролируемый Дальневосточный союз военных, а в 1934 году объединили всех эмигрантов в Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ) под руководством японца, полковника маньчжурской службы Такаси Асано. В 1932 году один из руководителей Русской фашистской партии и глава Маньчжурского отделения Братства русской правды генерал-лейтенант В. Д. Косьмин по предложению начальника отделения японской военной разведки в Харбине, бывшего военного атташе в Японии генерала М. Комацубара сформировал на базе этой организации два отряда для несения охранной службы на участках железной дороги Мукден – Шаньхайгуань и Гирин – Лафачан. Позднее сформированные из эмигрантов новые отряды использовались против китайских и корейских партизан. Однако все это были полумеры. В 1936 году японцы привели в действие следующую часть своего плана, заключавшуюся в сведении воедино всех разрозненных подразделений из российских эмигрантов. Сменивший к этому времени Комацубару начальник отделения военной разведки в Харбине генерал-майор Андо Риндзо поручил эту работу помощнику начальника 2-го (разведывательного) отделения штаба Квантунской армии подполковнику Ямаока. “Куратором” новой части и номинальным заместителем ее командира был назначен полковник Асано, а командиром – армянин-эмигрант, майор маньчжурской службы Гурген Наголян (по некоторым сведениям, работавший на советскую внешнюю разведку). Процесс формирования растянулся более, чем на год, и лишь в начале 1938 года отряд “Асано”, как его стали именовать, был приведен в состояние готовности. Часть получила статус бригады, первоначально ее численность не превышала двухсот человек, но вскоре выросла до семисот. Бригада подчинялась штабу Квантунской армии, однако организационно входила в состав вооруженных сил Маньчжоу-Го, что в случае провала какой-либо из операций позволяло избежать компрометации Японии и дипломатических осложнений с СССР. Опасения такого рода были совершенно нелишними, поскольку задачи “Асано” являлись практически исключительно разведывательно-диверсионными. Военнослужащие бригады носили маньчжурскую униформу, но на случай войны с СССР для них на складах были заготовлены и комплекты красноармейского обмундирования. Периодически бойцы “Асано” надевали его и для скрытного проникновения на советскую территорию, где они вели разведку и организовывали провокации, преимущественно обстрелы маньчжурских пограничных постов.

Помимо бригады “Асано”, являвшейся не столько оперативно-боевой, сколько просто боевой частью, японцы создали в Маньчжурии значительное количество разведорганов, укомплектованных российскими эмигрантами. Известна созданная в 1937 году Харбинская разведшкола, лучшие выпускники которой зачислялись в кадровый состав японской военной разведки. Она просуществовала по 1944 год и была объединена со сформированным незадолго до этого Особым разведывательно-диверсионным отрядом № 377 (“Облако-900”). Подготовка агентуры для действий в глубоком тылу Советского Союза велась в лагере перебежчиков “Когаин”. Ввиду своей значимости этот разведорган подчинялся не ЯВМ в Харбине, а напрямую штабу Квантунской армии. Кроме перечисленных структур, оперативную работу с территории Маньчжурии вели также особые отделы пограничных полицейских отрядов и 3-й отдел Кемпейтай. Все они забрасывали в СССР отдельных агентов и диверсионно-разведывательные группы, основными задачами которых являлись захват советских пограничников с целью получения информации или вербовки и разведка погранполосы, в особенности расположенных в ней гарнизонов и укрепленных точек. На маньчжурской территории ЯВМ и подчиненные структуры активно осуществляли перевербовку и обратную заброску весьма многочисленной советской агентуры, но основной упор делался на проживавших в Приморье и Забайкалье корейцев, китайцев и маньчжуров. В августе 1939 года в ориентировке УНКВД СССР по Хабаровскому краю № 3-150127 обращалось внимание на иностранцев, представлявших собой обширную вербовочную базу для иностранных разведок, однако полностью не учтенных и агентурно не разработанных. На этом основании делался неутешительный вывод: “Неудивительно поэтому, что на сегодня мы не имеем ни одного серьезного агентурного дела по разработке японских шпионских резидентур, диверсионно-террористических групп, переброшенных на нашу территорию японскими и другими иностранными разведорганами”.

Морская разведка Японии также не осталась в стороне от работы на советском направлении. Несмотря на совершенно оправданное высокомерное пренебрежение к военно-морским силам СССР на Тихом океане, 3-й (разведывательный) отдел генерального штаба японского флота в 1935 году открыл в корейском городе Сейсин Военно-морскую миссию (ВММ) во главе с Дзюндзи Минодзума. Ее задачей являлась разведка береговых укреплений, военно-морских баз, портового, судостроительного и судоремонтного оборудования, а также авиации Тихоокеанского флота и армейских частей на приморском направлении. Изучалась советская пресса, а после прекращения судоходства между СССР и Японией в 1937 году и исчерпания этого канала ВММ оборудовала на границе Маньчжурии два поста визуальной разведки. Миссия вела также разведку радиовещания. В 1945 году сейсинская ВММ была разгромлена, а сам Минодзума несколько позднее задержан и в 1947 году расстрелян по приговору военного трибунала.

Одним из весьма опасных для Советского Союза направлений деятельности ЯВМ являлась ее работа в среде 11 тысяч проживавших в Харбине украинцев. Японцы прекрасно знали о стремлении части украинского населения к созданию независимого национального государства и в самом конце 1920-х годов решили разыграть эту карту на Дальнем Востоке. Украинская диаспора в Маньчжурии интересовала их не сама по себе, а в связи с проживанием на территории Дальневосточного края СССР 313 тысяч украинцев, составлявших не менее трети его населения. Японская разведка планировала объединить их всех для предстоящего в случае начала войны восстания и создания якобы независимого буферного государства (“Зеленый клин”). ЯВМ уже наметила личности его руководителей, вербовала сочувствующих и пыталась организовать на территории Советского Союза нелегальные группы из украинцев. Главным аргументом в пользу этих планов служила обреченность замыслов создания независимой Украины в Европе и то, что лучше образовать новую Украину на Дальнем Востоке под протекторатом Японии, чем не иметь ее вообще. В 1934 году националистическое движение в Харбине значительно усилилось после создания там украинской военной организации “Сич”, подчинявшейся берлинской группе бывшего гетмана Скоропадского.

Эта угроза была довольно реальной, и ей всерьез занялись располагавшиеся в Харбине “легальные” и нелегальные резидентуры советской внешней и военной разведок и их подрезидентуры в Маньчжоули (НКВД) и Цицикаре (РУ КА). В оперативных целях всю украинскую диаспору условно разделили на пять групп, подход к каждой из которых был различен. “Младороссы”, как именовали антисоветски, но не националистически настроенных эмигрантов, являлись сторонниками единой России и могли поддерживать украинцев-сепаратистов лишь в тактических целях. “Центральная” группа, настроенная также антикоммунистически, допускала отделение Украины, если таковое могло помочь свержению советского строя. “Независимые” представляли собой ярко выраженных агрессивных националистов и являлись основной вербовочной базой ЯВМ. Как ни странно, в некоторой степени интересовала японцев и “красная” группа, состоявшая из сторонников советской власти и подданных СССР. Офицеры военной миссии полагали, что у этих людей стремление жить в национальном государстве может возобладать над политическими пристрастиями, и поэтому также активно разрабатывали их. Все остальные украинцы входили в группу “прочих” и не являлись объектами внимания ни ЯВМ, ни советских спецслужб. Несмотря на всю важность противодействия японской разведке по этой линии, для советских резидентур она являлась далеко не главной. Назревало нападение Японии на советскую территорию в районе озера Хасан, и добытая харбинской точкой внешней разведки информацию о нем оказалась очень полезной в отражении агрессии.

Инцидент на китайско-советской (тогда маньчжурско-советской) границе в районе озера Хасан имел незначительные масштабы, однако повлек за собой весьма далеко идущие последствия. Предметом спора являлась гряда холмов, которую каждая из сторон полагала своей территорией. От имени правительства Маньчжоу-Го японцы утверждали, что граница проходит по западному берегу реки Хасан, Советский Союз же полагал, что она пролегает по самой гряде. Сопки имели стратегическое значение, с них просматривалась река Тюмень-Ула и ведущие к Приморью и Владивостоку железная и шоссейная дороги. Для японцев высоты были важны еще и тем, что они прикрывали от наблюдения идущие в северном и восточном направлениях их стратегические железнодорожные и шоссейные коммуникации. В июле 1938 года информация харбинской резидентуры о концентрации японских полевых войск была подтверждена данными пограничной разведки. Одновременно посол в Москве Сигемицу потребовал отвода советских частей из региона, заявив: “У Японии имеются права и обязанности перед Маньчжоу-Го, по которым она может прибегнуть к силе и заставить советские войска эвакуировать незаконно занимаемую ими территорию Маньчжоу-Го”.

В действительности речь шла не столько о стратегически важных, но все же второстепенных высотах, сколько о желании японской армии прощупать крепость обороны советского Дальнего Востока, что явилось отражением борьбы армии и флота, иначе говоря, сторонников “северного” и “южного” пути предстоящей агрессии Токио. Японская армия ввязалась в конфликт самостоятельно, без консультаций с флотом и МИД, и вызвала этим очень резкую реакцию моряков и дипломатов. Первое столкновение произошло 29 июля 1937 года, однако японцы встретились тогда не с полевыми частями Красной Армии, а только с пограничниками, поскольку по причине традиционной расхлябанности и неразвитости инфраструктуры ТВД заранее предупрежденные войска все же не успели выйти на исходные позиции. Но вскоре подошли основные силы Особой Дальневосточной армии, и в результате ожесточенных боев с 31 июля по 11 августа японцы потерпели сокрушительное поражение. Первая проба сил Советского Союза закончилась для них неудачно.

По мнению некоторых исследователей, нападение на территорию СССР явилось, в частности, одним из следствий разведывательной активности, а именно обработки материалов опроса перебежавшего к японцам начальника УНКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшкова. Резидент РУ КА в Токио Зорге передал в Москву фотокопию документа под названием “Отчет о встрече между Люшковым и специальным германским посланником и полученная в результате этого информация”, из которого явствовало, что перебежчик интенсивно внушал своим новым хозяевам мысль о слабости и непрочности обороны советского Дальнего Востока. Германский посланник, полковник абвера Грелинг, отнесся к ней скептически, чего нельзя было сказать о японцах, сформулировавших свою позицию на базе полученных от Люшкова сведений. Зорге также проинформировал Центр, что японская сторона, независимо от хода событий, не позволит пограничному конфликту перерасти в полномасштабную войну. Достоверность такой трактовки побудительных причин к конфликту вызывает немалые сомнения. Перебежчик не являлся военным и не располагал действительной информацией о системе обороны, поэтому вряд ли его сообщения были приняты японскими генштабистами всерьез.

Следующую, на этот раз последнюю пробу сил Советского Союза японская армия провела уже на территории Монголии. Она вошла в историю под названием инцидента у реки Халхин-Гол, иногда упоминающейся в японской транскрипции как Номон-хан или Номон-Ган. На этот раз агрессия была более масштабной и преследовала цель захватить Внешнюю Монголию (Монгольскую народную республику) для присоединения ее к Внутренней Монголии и создания обширной зоны под японским контролем. Мотивируя свои действия нарушением советско-монгольской стороной государственной границы, 11 мая 1939 года незначительные японские подразделения атаковали территорию МНР и вступили в мелкие стычки с местными пограничниками. Начиная с 28 мая силы вторжения стали наращиваться, подтянулась 6-я японская армия. В соответствии с действовавшим договором, Советский Союз выдвинул в район конфликта свои войска, и постепенно пограничный инцидент перерос в серьезное боевое соприкосновение с участием артиллерии, авиации и танков. Оно не являлось скоротечным однократным столкновением, бои продолжались до 30 августа и закончились окружением и разгромом японцев, потерявших убитыми, ранеными и пленными свыше 50 тысяч человек. Потери советско-монгольских войск составили более 9 тысяч человек. Оба эти поражения японской армии сыграли существенную роль в выборе ей “южного” пути агрессии, однако на положении Китая это отразилось весьма незначительно, и война продолжалась там с прежним ожесточением. Инцидент имел определенные последствия и в области криптографии. В самом начале боев советские войска захватили полевой код Квантунской армии, действовавший до конца 1939 года, что позволило в течение четырех месяцев без труда читать ее шифрпереписку.

В декабре 1939 года японское командование сформировало Комитет по изучению Номонханского инцидента, который весной следующего года смог представить результаты своей работы. Одна из рекомендаций касалась необходимости реорганизации всей системы разведки, принципиальный смысл которой заключался в отделении этапа выработки разведывательной стратегии и разведывательного планирования от этапа проведения оперативных мероприятий. Первый из них был оставлен в ведении центрального аппарата военной разведки, ответственной за второй этап являлась вновь созданная в Харбине Разведывательная группа Квантунской армии, ставшая основным разведорганом в регионе. Она подчинялась непосредственно командующему. Существовавшая ранее Разведывательная секция штаба Квантунской армии сохранялась, однако ее функции были существенно сужены за счет исключения из них оперативных задач. Центральный аппарат военной разведки отныне отвечал по Маньчжурии исключительно за информационно-аналитическую работу, включая выработку и рассылку информационных документов.

Структура Разведывательной группы являлась иерархической двухуровневой. В ее составе имелись следующие подразделения:

Центральный аппарат группы состоял из 10 офицеров, 150 унтер-офицеров и множества гражданских служащих, из которых значительный процент составляли русские эмигранты. Практические операции входили в сферу ответственности 11 секторов (Апака, Хайлар, Саньхо, Мукден, Хейхо, Чамуссу, Чанчунь, Тунгань, Мутаньчан, Енчи, Дайрен) и 6 подсекторов (Фучинь, Хутоу, Суйфенхо, Туннин, Аршаань, Маньчжоули), имевших несхожую структуру. Штат большинства из них состоял из начальника, его заместителя и от одного до трех оперативных офицеров. Два сектора административно подчинялись Разведывательной группе Квантунской армии, однако занимались работой за пределами зоны ее ответственности. Сектор в Апака возник после продвижения японских войск в Восточную Внутреннюю Монголию и выполнял также роль разведоргана так называемой Армии монгольского гарнизона. Сектор в Чанчуне отвечал за безопасность маньчжурских предприятий, выпускавших военное имущество. Еще одним результатом работы Комитета по изучению Номонханского инцидента являлось повышенное внимание к радиоразведке, признанной слабейшим звеном во время конфликта. С 1940 года эта задача возлагалась на два специально созданных радиоразведывательных органа, ни один из них не подчинялся Разведывательной группе. Группа разведки связи Квантунской армии ведала криптоанализом и анализом перехвата закрытых сообщений, а разведкой открытого радиовещания занималось Исследовательское подразделение Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД).

Группа разведки связи была образована на базе прежнего радиоразведывательного Исследовательского подразделения Квантунской армии путем существенного увеличения его сил и средств. Основным объектом Группы разведки связи являлась шифрпереписка РККА на Дальнем Востоке, за исключением радиообмена советских ВВС, которым ведало радиоразведывательное подразделение авиации в Хайларе. Для осуществления этой задачи японцы предприняли ряд мер, среди которых особое место занимало их сотрудничество с криптоаналитиками Войска польского. В Маньчжурии работали три офицера польской разведки и один офицер радиоразведки, вывезенные туда по линии ВАТ Японии в Варшаве после разгрома 1939 года. После подписания в марте 1940 года Тройственного пакта разведчиков беспрепятственно отпустили в Лондон, а радиоразведчик остался на Востоке и возглавил информационно-аналитическое подразделение Группы разведки связи. Посты перехвата Группы разведки связи располагались в Хайларе, Суньъу, Чамуссу, Мутаньчане, Харбине и Чанчуне.

Исследовательское подразделение ЮМЖД сосредоточивалось на перехвате и анализе открытых советских телеграмм и радиограмм и изучении общей организации связи на Дальнем Востоке СССР. В августе 1940 года эта система была значительно усовершенствована путем образования в Чанчуне Союза по исследованиям связи в Восточной Азии, основной задачей которого являлось прослушивание и изучение радиотелефонной и телеграфной переписки СССР. Первоначально предполагалось, что создание этого органа приведет к ликвидации расположенного в Харбине Исследовательского отдела Сектора северной группы ЮМЖД, но этого не произошло, обе структуры продолжали работать параллельно. Штат союза численностью в 320 человек (по состоянию на весну 1941 года) в основном был набран из правительственной Маньчжурской телефонной и телеграфной компании и включал 50 аналитиков, общая стоимость оборудования составляла 425 тысяч долларов США.

Этот разведорган был подчинен командующему Квантунской армией через Разведывательную секцию его штаба и имел подразделений в Харбине (Центральный пост перехвата), Хайларе, Хейхо, Чамуссу, Тунгане, Мутанчане, Ванъеньмяо и Чанчуне. Там, где они располагались в одних населенных пунктах с секторами Разведывательной группы Квантунской армии, начальники секторов одновременно возглавляли и радиоразведывательную работу. Одновременно с созданием Союза по исследованиям связи в Восточной Азии возник и Технический консультативный комитет в составе восьми японских гражданских специалистов в области связи. Его задачей являлось оказание помощи радиоразведчикам в развитии технических аспектов их деятельности по мере усовершенствования советской системы связи на Дальнем Востоке.

Важные усовершенствования были сделаны и в сфере визуальной разведки. Число отвечавших за нее групп было увеличено, они получили новое оптическое оборудование и улучшили систему передачи добытой информации.

После введения в марте 1941 года состояния мобилизационной готовности передовым частям Квантунской армии были приданы пять фронтовых разведывательных групп для первичной оценки и обработки добываемой информации. Это направление считалось настолько важным, что даже Разведывательное отделение Разведывательной секции штаба было переименовано в Отделение оценок. Чанчунь соединялся с Харбином подземным кабелем, предназначенным в первую очередь для передачи информации по координации действий разведорганов. С весны 1941 года весь японский разведывательный аппарат в Маньчжурии действовал по плану военного времени и считался находящимся в наполовину боевых условиях. В его рамках разведка готовила резерв для фронтовых групп, в первую очередь групп наблюдателей, достигший 700 – 800 человек. Все подразделения визуальной разведки получили прямую радиосвязь со штабом Квантунской армии. Группы фронтовой разведки со штатом в 20 человек, собственным автомобильным транспортом и радиосвязью предназначались для проведения первичных допросов пленных и изучения захваченных документов под руководством офицера разведки в зоне своей деятельности. Несколько более крупных подразделений находились в резерве Разведывательной группы. Союз по исследованиям связи в Восточной Азии организовал четыре мобильные группы перехвата и готовился работать в тесном содействии с криптоаналитиками Группы разведки связи, поскольку зачастую шифросообщения дублировались открытым текстом, что могло оказать неоценимую помощь в их вскрытии.

Японцы всегда и на всех ТВД уделяли самое серьезное внимание комплексному изучению системы связи и защиты информации потенциальных противников, и советский Дальний Восток не являлся исключением. В результате многолетних усилий, прежде всего в области анализа перехвата, они составили достаточно полное и соответствующее действительности впечатление о составе сил РККА в Забайкалье и Приморье, в том числе о советской авиации. Возможно, именно это послужило одной из причин того, что в Токио так и не решились направить агрессию против сильной дальневосточной группировки Красной Армии, даже после того, как существенная ее часть была отправлена на фронт для противодействия вермахту.

Важным источником разведданных являлись советские перебежчики, число которых существенно возросло после 22 июня 1941 года. Некоторые маньчжурские пограничные посты сообщали о таких случаях буквально каждые два дня, и к концу 1941 года общее количество перебежчиков, преимущественно рядовых красноармейцев, достигло 130. Почти все они поступали в распоряжение приграничных секторов Разведывательной группы, а затем отправлялись в ее центральный аппарат в Харбине. Перебежчики с готовностью предоставляли в распоряжение японских разведчиков всю доступную им информацию, с ними не возникало сложностей, характерных для процесса получения разведданных от обычных пленных. Это помогало компенсировать слабость приграничной агентурной разведки и позволило составить верное представление о составе сил РККА на ТВД, уровне боеготовности частей и подразделений, их оснащенности техникой и вооружением, а также изучить систему охраны границы.

Существенная роль в процессе сбора информации отводилась глубинной агентуре, но операции по ее использованию редко были удачными. Тем не менее, известен ряд весьма интересных забросок, часть из которых была вскрыта НКВД. Например, в конце 1930-х годов японская разведка, используя известные ей планы СССР по ведению подрывной деятельности, начала осуществлять масштабную операцию против Советского Союза, заключавшуюся в создании в Маньчжурии и Корее легендированной подпольной коммунистической организации-приманки для советской разведки. Во главе этой структуры японцы поставили своего давнего агента корейца Ли Хай Чена, зафронтового резидента периода русско-японской войны 1904 – 1905 годов. К 1938 году он являлся уже 64-летним владельцем нескольких процветающих предприятий, однако энергии и желания вести оперативную работу не утратил и руководил сориентированной против СССР разведывательно-диверсионной школой, в которой обучались 50 курсантов из числа маньчжуров и корейцев. Замысел операции заключался в том, чтобы направить нескольких из них в СССР под видом беженцев-коммунистов и убедить руководство НКВД организовать на своей территории специальный центр, якобы для подготовки нелегалов японского направления. В действительности планировалось, что он станет законспирированной базой для работы японской разведки, а его курсанты будут набираться из числа выпускников школы Ли.

Идея была неплоха, однако советская контрразведка по агентурным каналам заблаговременно выяснила планы противника, и когда 23 июня 1939 года первый посланец Ли прибыл на территорию СССР, его уже ждали и решили не арестовывать, а начать с японцами оперативную игру. В ее рамках НКВД дал согласие на организацию курсов по разведывательно-диверсионной подготовке корейских коммунистов по утвержденным для Красной Армии программам. Через границу стали регулярно прибывать кандидаты на обучение, для которых контрразведка выделила дом в окрестностях Владивостока. Их тщательно разрабатывали в отношении пригодности для дальнейшей перевербовки, но пока не трогали, поскольку основная задача состояла в том, чтобы выманить на советскую территорию самого Ли Хай Чена. В конечном итоге НКВД усыпил подозрительность старого разведчика, и 10 июля 1940 года с разрешения японцев он прибыл для инспектирования своих людей и развития операции. Арест Ли и всех курсантов почти полностью обезвредил его группу, однако необходимо было еще ликвидировать оставшуюся на сопредельной территории агентуру. Один из перевербованных корейцев доставил сообщение о якобы состоявшемся отъезде резидента в Москву для углубления операции и его указание о переправке через границу новых людей. Игра продолжалась до июля 1945 года, а тем временем арестованный Ли Хай Чен объявил голодовку и вскоре умер в Бутырской тюрьме. Итогом агентурного дела НКВД “Провокаторы” стал арест 56 агентов японской разведки.

Начиная с 1939 года разведывательные устремления спецслужб Японии в СССР значительно расширились в территориальном отношении и включали теперь всю Сибирь, Урал, Среднюю Азию и центральные города европейской части страны. Однако немало проблем для них по-прежнему имелось в Маньчжурии, где буквально кипела оперативная работа вокруг действовавших там партизанских отрядов. Фактически в этой сфере Советский Союз вел против Японии необъявленную войну, полуофициально поддерживая партизан в соответствии с совместным указанием наркомов НКО Ворошилова и НКВД Берия от 15 апреля 1939 года. В нем военным советам 1-й и 2-й Особых краснознаменных армий предписывалось оказывать партизанам помощь оружием, боеприпасами, медикаментами и продовольствием иностранного происхождения или в обезличенном виде, а также руководить их работой. Проверенных людей из этого контингента, в основном состоявшего из китайцев и корейцев, следовало перебрасывать обратно в разведывательных целях или для участия в специальных операциях. Начальники УНКВД Хабаровского и Приморского краев и Читинской области должны были помогать им в проверке и отборе соответствующих кадров, а начальники погранвойск местных округов должны были обеспечить переход границы СССР группами и связниками в обе стороны. УНКВД Приморского края передало военному совету 1-й ОКА 350 интернированных и проверенных китайских партизан, а УНКВД Хабаровского края передало военному совету 2-й ОКА двух интернированных руководителей китайских партизанских отрядов. Это заложило основу формирования в дальнейшем уникальной воинской части – 88-й отдельной стрелковой бригады особого назначения, предназначенной для решения разведывательно-диверсионных задач на сопредельной территории. Правила приличия все же было желательно соблюдать, и переходившие советскую границу отряды китайских и корейских партизан исправно интернировались. Однако это было лишь своего рода фильтрационным мероприятием для выявления пронизывавшей их японской агентуры, осуществлявшимся в лагере “А” (Северном) в поселке Вятское-на-Амуре под Уссурийском или в лагере “Б” (Южном) в Туркмении.

Там же проводилось и их военное обучение. Как правило, некоторое время спустя подлечившиеся, отдохнувшие и заново экипированные партизаны вновь пересекали границу в обратном направлении. Одновременно разведка вербовала в их среде нескольких агентов, которых забрасывала в Маньчжурию в качестве курьеров или с более серьезными заданиями. Без сомнения, за японцами числилось немало агрессивных в отношении СССР акций, но и действия Москвы нельзя назвать соответствующими ее нейтральному статусу.

Общая оценка действий разведорганов Квантунской армии на советском направлении является не слишком высокой. Отчасти в этом повинны сами японцы, после 1939 года старавшиеся не дразнить Москву вызывающими действиями и работавшие по преимуществу оборонительными методами. Исключение составляли эмигранты, в случае провала которых их принадлежность к японским или маньчжурским оперативным органам можно было правдоподобно отрицать, прикрываясь действиями антисоветских эмигрантских центров. Исключение составляла радиоразведка, как уже указывалось, являвшаяся источником обширной и качественной информации об РККА и советском Дальнем Востоке. Кроме того, довольно высоким уровнем работы отличались и аналитики, что в итоге позволяло обеспечивать командование Квантунской армии и руководство в Токио информационными документами приемлемого качества.

Многообразие оперативной обстановки в Китае по сравнению с Маньчжурией или Синьцзяном наглядно иллюстрирует Шанхай – место пересечения интересов спецслужб множества государств, гигантский центр финансовых операций, торговли, международной преступности и прибежище всякого рода авантюристов со всех концов планеты, прозванный “шестым городом мира”, “Нью-Йорком Азии” и “Парижем Востока”.

В этом совершенно особенном китайском городе имелись иностранный сеттльмент и французская концессия, в которых иностранцы пользовались преимущественными по сравнению с местными жителями правами. Однако по мере развития японской экспансии в регионе деловая активность в нем замирала, и к 1939 году некогда процветавший Шанхай представлял собой лишь тень прежнего города. К этому времени Япония уже развернула в нем свой разведывательный аппарат, состоявший из бюро военно-морской разведки, отделения военной разведки и разведывательного “Подразделения специальных расследований” министерства иностранных дел. Все эти насчитывавшие не менее 60 оперативных офицеров различных ведомств службы размещались под прикрытием генерального консульства.

Японские спецслужбы в Шанхае питали какое-то непонятное пристрастие к различного рода авантюристам и преступникам, среди которых подчас встречались весьма колоритные личности. Одним из них являлся именовавший себя капитаном Евгений Пик, в действительности сын полковника российского императорского генерального штаба Е. М. Кожевников. В период с 1919 по 1922 год он сумел одновременно получить в Москве высшее военное и высшее музыкальное образования (сценический псевдоним Хованский), позднее занимал должности помощника военного атташе СССР в Афганистане и Турции, а с 1925 года работал в Китае в подчинении В. К. Блюхера и М. М. Бородина. В 1927 году он был заподозрен в похищении бумаг политического советника и продаже их французскому консулу в Ханькоу, после чего бежал в Шанхай и опубликовал там серию статей о советской разведке в Китае, где впервые использовал псевдоним ¬“Евгений Пик”. С этого времени он начал активное сотрудничество с британской и французской разведками и перепробовал, часто совмещая, занятия шпиона, журналиста, актера, певца в русских театрах Шанхая, рэкетира, театрального импресарио и шантажиста. Подозревался он также и в совершении убийств. В 1929 году эмигрант уже под именем Евгения Пика попал на 9 месяцев в тюрьму за подлог, а позднее был судим за мошенничество при закупках оружия для китайской армии. После этого он решил заняться более надежным бизнесом и открыл публичный дом. В 1937 году авантюрист начал сотрудничество с военно-морской разведкой Японии и руководил группой из приблизительно 40 агентов-европейцев, главной задачей которых являлась работа против США и Великобритании по линии контрразведки. Он близко дружил с другой примечательной личностью, именовавшей себя принцессой Сумейр и заявлявшей, что приходится дочерью индийского магараджи из Патальи. Ее предполагаемый отец сообщил, что их родство вполне возможно, поскольку у него родилось несколько десятков дочерей от разных матерей, и упомнить их всех было решительно немыслимо. Эта молодая женщина 1918 года рождения никак не соответствовала традиционному представлению о красоте, но привлекала всеобщее внимание своей экстравагантностью, необычностью нарядов, загадочностью и скандальным образом жизни. Она также работала на японцев, хотя трудно сказать, оказалась ли для них хоть немного полезной.

Германскую разведку в Шанхае представлял резидент абвера капитан 1-го ранга Луис Теодор Зифкен, работавший под прикрытием коммерческого советника генерального консульства Германии. Его основной задачей являлось руководство совместным немецко-итальянским постом радиоперехвата для обеспечения действий германских рейдеров против британского торгового судоходства. 11 ноября 1940 года вспомогательный крейсер кригсмарине “Атлантис” захватил английский рефрижератор “Аутомедон”, капитан которого погиб при попадании снаряда в надстройку. Его помощник тщетно пытался взломать дверь оборудованной под хранилище секретных документов каюты, однако не успел проникнуть туда до прибытия абордажной партии. Немцы захватили на судне крайне ценные материалы по кодам и шифрам, а также инструкции, посланные из Лондона британским военным и военно-морским атташе и резидентам СИС на Дальнем Востоке, в течение длительного времени позволившие абверу находиться в курсе деятельности противника. Успешной работе Зифкена во многом способствовали установленные им хорошие отношения с японской разведкой, позволявшей ему действовать весьма свободно. Однако благополучие капитана 1-го ранга закончилось с прибытием в Шанхай другого офицера абвера, специалиста по экономической разведке майора Лотара Айзентрегера. В июне 1941 года майор проехал по Транссибирской магистрали и пересек границу СССР на станции Маньчжурия за 8 часов до нападения Германии на Советский Союз. После непродолжительного пребывания в Маньчжоу-Го Айзентрегер под прикрытием коммерсанта действовал в Чунцине и торговал со структурами Гоминьдана, но после признания Берлином правительства Ван Цзинвэя продолжать эти операции стало невозможно. Тогда разведчик проследовал к месту своего назначения в Шанхай, где должен был организовать параллельную точку с задачей работы по линии экономической разведки. Прибытие конкурента не обрадовало Зифкена. который не мог смириться с пребыванием в одном с ним городе не подчиненного ему резидента с самостоятельными источниками. Айзентрегер, в свою очередь, крайне возмущался необходимостью работать через передатчик другой резидентуры, причем ее шифром.

Такое положение дел действительно являлось весьма нежелательным, поскольку ставило его агентурные источники под возможную угрозу расконспирирования. Зато Зифкен крайне охотно пользовался открывшимися перед ним возможностями и регулярно снабжал отправляемые в Берлин радиограммы конкурента собственными комментариями. Кроме того, финансирование обеих точек было единым, поэтому капитан 1-го ранга постоянно ущемлял майора в денежном вопросе. Айзентрегер начал искать поддержку и нашел ее в лице руководителя гестапо на Дальнем Востоке Йозефа Альберта Майзингера, в дальнейшем принявшего активное участие в деле Зорге. С таким противовесом уже можно было ввязываться в серьезную борьбу, и вскоре адмирал Канарис своим приказом назначил Айзентрегера руководителем всей системы германской военной разведки на Дальнем Востоке. Майор не остановился на этом и свою дальнейшую деятельность посвятил изгнанию соперника из Китая. В Шанхае действовала еще одна германская структура, хотя и не разведывательная, но имевшая прямое отношение к секретным операциям. Служба военно-морского снабжения под руководством доктора Адальберта Корфа ведала снабжением рейдеров кригсмарине, регулярно действовавших в дальневосточных водах. Одним из таких вспомогательных крейсеров был упомянутый “Атлантис”.

Кроме военной разведки, в Шанхае с 1940 года работало возглавлявшееся Герхардом Канером представительство гестапо, основные обязанности которого состояли в наблюдении за еврейскими эмигрантами и контрразведывательной работе против СИС. Такая направленность была, в общем, оправдана, поскольку англичане специализировались в этом регионе именно на агентурных операциях. Они располагали в Шанхае “Объединенным разведывательным бюро”, руководитель которого Гарри Стептоу являлся весьма экстравагантной личностью. Его принадлежность к секретным службам, равно как и пристрастие к странным костюмам и чудачества в поведении, были известны всему городу, и когда однажды он появился на одном из приемов в совершенно немыслимом расшитом золотыми галунами зеленом наряде, иностранные дипломаты шутили, что теперь они знают, как выглядит официальная церемониальная униформа британской секретной службы. Шанхайское бюро весьма мало преуспело в ведении агентурной разведки. Неудачей завершилась попытка Стептоу забросить в Сибирь агентов из числа русских эмигрантов, двоих из которых арестовали и осудили в СССР. Значительно более удачно собирали сведения о японцах информационные подразделения таких крупных корпораций как “Армстронг-Виккерс” и дочернего предприятия “Ройял-Датч Шелл” под названием “Азиатик Петролеум”, усилия же государственных спецслужб часто не просто терпели провал, но, случалось, и заканчивались трагически. Например, в октябре 1938 года направленный в Японию лейтенант Т. Пикок просто бесследно исчез там, и больше о нем никто ничего не слышал. Очередная трагедия произошла двумя годами позже. 27 июля 1940 года сотрудники военной жандармерии Кемпейтай арестовали в Йокогаме, Кобе, Симоносеки и Нагасаки 15 англичан, среди которых был обвиненный японцами в работе на британскую разведку 56-летний корреспондент агентства “Рейтер” Мелвилл Джеймс Кокс. Неизвестно, соответствовало ли это истине, но со значительной степенью вероятности на этот вопрос можно ответить утвердительно. Во всяком случае, предшественник Кокса, капитан Малькольм Кеннеди, действительно являлся офицером СИС. Были в этом уверены и японцы. Нельзя точно сказать, как именно проходили допросы корреспондента, однако на одном из них он вылетел из окна с 12-метровой высоты и разбился насмерть. По версии японцев, англичанин сам выпрыгнул наружу, по убеждению британских официальных органов – скорее всего, был убит в другом месте и просто выброшен из окна, чтобы скрыть произошедшее. Во всяком случае, нахождение его тела на земле в шести метрах от стены здания трудно объяснить иначе, чем приданным ему сильным ускорением. Вдова Кокса обследовала его тело и заявила, что обнаружила на нем следы от 20 произведенных инъекций. Инцидент с Коксом никогда не был объяснен японцами приемлемым образом и послужил причиной резкого дипломатического протеста. Не менее резкий демарш был сделан Форин офис и по самому факту столь массового ареста британских подданных. Из 15 арестованных, помимо Кокса, 10 человек были осуждены на различные сроки тюремного заключения до 8 лет, и лишь четверо отпущены на свободу. Однако никаких дипломатических последствий этот демарш не повлек, чего нельзя сказать о последствиях в оперативной сфере.

Шанхай являлся весьма привлекательным городом для МИ(Р), а впоследствии для Исполнительного органа специальных операций. Развернутая там резидентура СОЕ подчинялась существовавшей до начала 1942 года главной резидентуре в Сингапуре. В январе 1941 года под прикрытием создания религиозной организации в Малайю прибыл из Великобритании А. Е. Джонс, получивший в Лондоне указание организовать точку в Шанхае. Он должен был поставить во главе сети главного резидента (“№ 1”), отвечающего за весь север Китая, но данные ему инструкции носили неистребимый отпечаток дилетантизма, не учитывали реальную обстановку и годились разве что для времен Первой мировой войны: “№ 1 никогда не должен контактировать с агентами. У него должны быть вторые номера, желательно англичане, для русских, японских, китайских и остальных контактов. Никто из этих № 2 никогда не должен знать, что делают остальные № 2. Если возможно, эти № 2 должны иметь заместителей, которые должны быть гражданами нейтральных государств, которые, в случае оккупации Японией Северного Китая, смогут продолжать работу по нашему поручению”.

В “Восточной миссии” (ОМ), как именовалось главная резидентура СОЕ в Сингапуре, на шанхайскую точку возлагали большие надежды. 7 мая 1941 года Джонс передал руководство “Восточной миссией” ее постоянному начальнику, бывшему члену муниципального совета Шанхая Валентину Сент-Джону Киллери (в некоторых источниках ошибочно – Валентин Сент-Киллери), работавшему в Сингапуре под кодовым обозначением “О.100”, и остался у него в подчинении. Он был крайне обижен этим обстоятельством и в дальнейшем неизменно возлагал вину за провал ОМ на одного своего начальника, хотя в действительности причины этого были различны. На первом месте в их списке стояла отнюдь не личность резидента, а недостаточное финансирование, отсутствие ресурсов и опыта у работников резидентуры, а также конфликты с местным британским военным командованием, дипломатами и СИС. Кроме того, на точку СОЕ возложили явно превышающую ее возможности ответственность за ведение подрывной работы в регионе от Малайи и Гонконга до Северного Китая. Личный состав резидентуры также не соответствовал требованиям надвигавшейся войны на Тихом океане. Никто из них не имел ни специального оперативного, ни военного или дипломатического образования, которые невозможно было заменить проявленной англичанами в дальнейшем безусловной храбрости и преданности. № 1 являлся 55-летний оптовый торговец спиртными напитками У. Дж. Ганде (“О.5000”), а № 2 ─ 52-летний Дж. Брэнд, 56-летний Дж. Бристер, 55-летний Дж. Джек, 49-летний С. Риггс, 41-летний Э. Элиас и 65-летний У. Кларк. Все они были англичанами, то есть в случае весьма возможной японской оккупации немедленно попадали в поле зрения Кемпейтай. Первой задачей перечисленных работников являлась подготовка агентов из числа местных жителей, однако в реальности они сами нуждались в серьезном обучении. Точка СОЕ в Шанхае отвечала за:

1. Составление списков находящихся на городских складах товаров и установление направлений их отгрузки в случае, если таковая произойдет.

2. Проведение актов саботажа против судоходства, на грузовых складах, пропагандистских радиостанциях противника и иных объектах.

3. Организация в свободном Китае “станции”, на которую в случае возникновения войны на Дальнем Востоке можно было бы отправлять граждан союзных государств призывного возраста.

4. Оказание помощи пропаганде союзников путем распространения слухов, расклейки листовок и прочими средствами.

Перечисленные задачи имели весьма мало шансов быть выполненными. Например, для блокирования судоходства на Хуанпу ее фарватер следовало перегородить двумя-тремя затопленными пароходами, что было абсолютно нереально. Ганде попытался начать с малого и летом 1941 года решил оказать воздействие на пронацистского журналиста концерна Херста Карла фон Виеганде, однако в последний момент из опасения вызвать скандал воздержался от этого. Судя по всему, решение являлось полностью оправданным. Традиционно нейтральный Шанхайский международный сеттльмент представлял собой весьма удобную базу для проведения разведывательной работы, поэтому имелись все основания полагать, что громкие акции подорвут позиции СОЕ сильнее, чем возможное воздействие противника. По этой же причине в сентябре 1941 года англичане отказались от попытки взрыва находившегося в порту итальянского сторожевого корабля “Эритрея”. В результате предвоенные задачи резидентуры были сведены к пропаганде и учету складских запасов в городе. 8 августа СОЕ допустил еще один просчет, на этот раз в финансировании точки. “Гонконгское объединенное разведывательное бюро” (КИБГК) снабдило резидентуру Ганде 5 тысячами фунтов на оперативные нужды, но их перевод был сделан на Шанхайский банк без каких-либо мер по прикрытию и сразу же стал известен японской разведке. Постепенно и в Лондоне, и в Сингапуре, и в Гонконге становилась очевидно, что “станция” в Шанхае не способна решать поставленные ей задачи. В первую очередь планировалось направить к Ганде инструктора, однако его прибытие в начале декабря было сорвано начавшейся войной.

Хотя важность Шанхая для освещения обстановки на Дальнем Востоке понимали и британские морские разведчики, нехватка средств в 1936 и 1937 годах препятствовала развертыванию их работы в заметных масштабах. По этой причине начальник шанхайского бюро морской разведки капитан 3-го ранга Райдер не смог добиться заметных результатов и вскоре был вынужден передать свой пост майору морской пехоты Р. Невиллу, ранее занимавшемуся аналогичной деятельностью на значительно более спокойной Ямайке. В Шанхае действовали и иные структуры ВМС Великобритании, одной из которых являлась Военно-морская контрольная служба (НКС) во главе с капитаном 2-го ранга Дж. Б. Вулли, а с 1940 года – капитаном 3-го ранга Глимором. НКС в первую очередь отвечала за выработку рекомендаций для британских судов по плаванию в дальневосточных водах, но, помимо этого, выполняла и ряд оперативных задач. Она обеспечивала противодиверсионную безопасность стоящих в Шанхае судов, для чего сформировала добровольческий корпус из 800 человек, по мере возможностей отслеживала движение кораблей и судов потенциальных противников и опрашивала капитанов и офицеров британских судов. В случае выявления какой-либо представляющей интерес для разведки информации в дальнейшем с этим моряком работали уже штатные разведчики. Например, дальнейшего изучения заслуживало появление в необычном для пассажирских судов месте лайнера, способного перевозить значительные количества войск. Помимо Шанхая, где эту работу выполняла Военно-морская контрольная служба, подобная практика осуществляли британские представители в Кобе, Нагасаки, Сеуле, Тяньцзине, Чифу, Вэйхайвэе, Циндао и Фучжоу. Силы и НКС, и бюро морской разведки были крайне ограничены: в первом из них работали 5 офицеров и 1 гражданский служащий, а во втором – 4 офицера, 3 гражданских служащих и 5 шифровальщиц. Естественно, что ожидать каких-либо серьезных результатов от них не приходилось.

Британская военная разведка с 1927 года содержала в Шанхае свое бюро, которое в течение длительного времени возглавлял Джон Стрендиш Сьюртис Прендергаст Верекер, впоследствии фельдмаршал и 6-й виконт Горт. Собственно, громкого названия “бюро” эта структура совершенно не заслуживала, поскольку ее штат состоял всего лишь из двух офицеров. После отъезда Верекера точку возглавил майор Гвин, в подчинении у которого работал капитан Дьюар-Дари, по прикрытию – армейский офицер-вербовщик. Первый из них владел японским языком, а второй – китайским. Разведчикам помогал майор Хант из штата генерального консульства Великобритании в Шанхае. Основной задачей бюро военной разведки являлся сбор информации о японских и китайских войсках в регионе и их перемещениях. Усложнение общей и оперативной обстановки вокруг Шанхая привело к тому, что армейские разведчики постепенно утрачивали возможности для работы. Передвижения англичан за пределами города жестко ограничивались, их почти отрезали от внешних контактов, и даже китайские периодические издания, из которых они черпали существенную часть добываемой информации, попадали к ним позднее, чем в Гонконг. К 1941 году смысл сохранения в Шанхае разведоргана армии был практически утрачен. Зато его офицеры заблаговременно позаботились о путях отхода в случае обострения ситуации и после начала войны с Японией сумели скрыться под видом крестьян, тогда как морские разведчики попали в плен в полном составе.

СИС также не обошла Шанхай своим вниманием и с 1929 года содержала в городе свою “станцию”, которую, как полагали, возглавлял не офицер паспортного контроля, а офицер шанхайской муниципальной полиции У. Г. Кларк, его заместителем являлся также полицейский – заместитель комиссара Т. П. Гивенс. Конспирация этой точки находилась на низком уровне, о подлинных функциях обоих упомянутых офицеров знали практически все в Шанхае, поэтому нетрудно понять, что особых достижений в агентурных операциях за ними не числится.

Несмотря на всю свою значимость, Шанхай был лишь городом, в котором соперничали разведки нескольких государств, основные же события разворачивались в глубине китайской территории. В 1939 году, после стабилизации фронта с Японией, Чан объявил, что “главной задачей правительства является ликвидация баз коммунистической деятельности и пропаганды” . Его войска блокировали районы дислокации коммунистических 8-й и Новой 4-й армий, непосредственным поводом для чего послужила перехваченная БРС совершенно секретная директива Мао Цзэдуна. Она предписывала “установить связи с городами по южному берегу Янцзы и проводить кампанию подрыва доверия к Гоминьдану, создавать организации “спасения родины” и борьбы против реакционной линии политического и экономического угнетения масс” . Чан Кайши опередил наступление коммунистов, а разведка компартии проиграла поединок, несмотря на то, что Бюро по специальной работе (Теъу гунцзо чу) ЦК КПК под руководством все того же Кан Шэна уже добилось серьезных успехов. С ноября 1938 года в его центральном аппарате имелись:

Обращает на себя внимание отсутствие криптографической структуры, что объясняется не каким-либо пренебрежением к этой стороне деятельности, а просто полным отсутствием специалистов соответствующей квалификации. Кроме Бюро по специальной работе, в коммунистических войсках имелась собственная военная разведка, а их безопасность обеспечивал политический отдел с подотделом офицеров безопасности. Как всегда, в гражданской войне выигрывает третья сторона, которой в данном случае являлась Япония. К маю 1940 года она оккупировала 552 из 1937 уездов Китая, включая абсолютно все важные индустриальные, транспортные и административно-политические центры. Промышленное производство в стране упало до 10% – 15% довоенного уровня, японцы захватили 16 стратегически важных железнодорожных магистралей, при этом на оставшихся имелась лишь треть локомотивов, половина пассажирских и 40% товарных вагонов от потребного количества. Не обрабатывалась пятая часть пахотной земли. Китай погибал, спасение могло принести только внешнее вмешательство в конфликт.