В компетенцию Превентивной полиции вошли надзор и предотвращение преступлений в политической и общественной сферах, расследование дел по таким преступлениям, задержание и арест подозреваемых в их совершении лиц и ведение оперативного учета для обеспечения безопасности государства. Центральный аппарат отдела Превентивной полиции состоял из руководства во главе с директором, секретаря, 20 агентов и 4 гражданских служащих. Негласный агентурный аппарат представляли так называемые вспомогательные агенты, вербовавшиеся из числа мужчин и женщин во всех социальных слоях страны. Картотека отдела Превентивной полиции являлась секретной, данные из нее можно было получить только по запросу из Генеральной дирекции общественной безопасности или от руководства МВД. После попытки реставрации монархии в 1919 году Превентивную полицию переименовали в Полицию государственной безопасности с сохранением прежней подчиненности. В канцеляриях гражданских губернаторов появились суперинтенданты, в функции которых входило руководство всеми подразделениями полиции на местах, за исключением Иммиграционной. В 1922 году Полиция государственной безопасности стала именоваться Полицией по защите общества и перешла в административное подчинение гражданского губернатора Лиссабона, оставаясь в оперативном подчинении у министра внутренних дел. Однако и это наименование сохранилось ненадолго. После так называемой “кровавой ночи” декрет № 8435 от 21 октября 1922 года переименовал политическую полицию в Полицию превентивную и государственной безопасности. Столь сложное наименование означало, что теперь в ее функции входил тотальный надзор за социально опасными элементами и подозрительными лицами, а также подавление опасных для общества и государства деяний. На этом череда реорганизаций не прекратилась. 7 января 1924 года Генеральная дирекция общественной безопасности была распущена, после чего очередной декрет № 9620 от 29 апреля того же года конкретизировал задачи Полиции превентивной и государственной безопасности. Они включали:

Уже в 1925 году стало ясно, что упразднение Генеральной дирекции общественной безопасности оказалось ошибочным шагом, поскольку ликвидированным оказался орган, координирующий деятельность различных полиций. Вследствие этого 25 мая 1925 года была создана аналогичная структура под названием Генеральной инспекции общественной безопасности.

В результате военного переворота 28 мая 1926 года правительство Португалии возглавил генерал Антонио де Фрагоса Кармона, ликвидировавший Полицию превентивную и государственной безопасности и с 15 июня передавший ее функции Полиции по криминальным расследованиям. Однако ни одна военная диктатура не может существовать без полноценной тайной полиции, поэтому 16 декабря 1926 года в подчинении гражданского губернатора Лиссабона была образована городская Информационная полиция, почти сразу же после этого возникла и аналогичная общегосударственная структура. Это составляло государственную тайну и не оглашалось публично, а руководителей Информационных полиций министр внутренних дел назначал также в секретном порядке. В марте 1928 года обе полиции были включены в состав МВД. Логичным следующим шагом стало их объединение и включение с 21 августа 1928 года в Международную полицию Португалии, в составе которой имелись секции по обеспечению безопасности Лиссабона и остальной территории государства. Именно с этого момента можно отсчитывать возникновение контрразведывательной службы, работавшей не только внутри страны, но и по всему миру. Если учесть, что в обязанности заграничного аппарата Международной полиции входил и сбор информации об иностранных государствах, то можно считать, что она стала также и первой разведывательной службой нового периода португальской истории, поскольку военная разведка ограничивала свои функции лишь тактическими задачами. К этому времени в государстве была воссоздана Генеральная дирекция общественной безопасности, но на этот раз в нее входили Национальная республиканская гвардия, все ветви полиции и Генеральный комиссариат иммиграционной службы.

Дальнейшие события вокруг контрразведывательного органа государства отличаются некоторыми странностями. Международная полиция Португалии была распущена 13 сентября 1930 года, а функции Информационной полиции передавались лиссабонской Полиции криминальных расследований, подчиненной почему-то министерству культов. 3 июня 1931 года остатки Информационной полиции были ликвидированы окончательно, но уже через 25 дней, 28 июня в составе МВД вновь возникла Международная полиция Португалии. В мае 1932 года в ее структуре появилась секция политического и общественного надзора, непосредственно отвечавшая, в частности, за контрразведку. В этот период осуществление репрессивных функций возлагалось на Полицию по политической и общественной защите, которая самостоятельной оперативной работы не вела, но обладала административными правами и реализовывала разработки Международной полиции в области государственной безопасности.

Все это явилось следствием изменения расстановки сил в высшем эшелоне государственного руководства. Премьер-министр Кармона в 1928 году занял пост президента и пригласил на должность министра финансов университетского профессора Антониу ди Оливейра Салазара, которого вскоре наделил чрезвычайными полномочиями. Прошло совсем немного времени, и новый министр стал самой влиятельной в стране фигурой, основал авторитарную, а по некоторым признакам и полуфашистскую партию “Народный союз” и в 1932 году занял пост премьера. Фактически он являлся диктатором Португалии, объявленной “корпоративным государством” с плановой экономикой, и в 1933 году сменил конституцию. Это стало моментом окончания существования Первой республики и возникновения таак называемого “Нового государства”. Оно потребовало создания современного контрразведывательного аппарата, что и зафиксировал декрет № 22922 от 29 августа 1933 года о роспуске Международной полиции и Полиции по политической и общественной защите и о создании Полиции по надзору и защите государства (ПВДЕ). Многие историки ошибочно смешивают ее с созданной в 1945 году Полицией международной и по защите государства (ПИДЕ). ПВДЕ подчинялась министру внутренних дел и состояла из двух секций:

В 1934 году в составе ПВДЕ добавилась секция арестов по политическим и общественным преступлениям, а в функции международной секции были включены также иммиграционные и паспортные вопросы. 16 марта 1935 года Генеральная дирекция общественной безопасности в очередной раз прекратила свое существование, а на смену ей пришло Главное командование полиции общественной безопасности, руководившее созданной на территории страны сетью исправительных лагерей. К этому времени относятся первые контакты португальской контрразведки с испанскими и итальянскими коллегами (миссия Леона Санторо), СД и гестапо. Столь частые преобразования не могли не оказать негативное влияние на личный состав органов государственной безопасности Португалии, издерганный постоянными структурными и кадровыми изменениями. Но с контрразведывательной точки зрения это не имело большого значения, поскольку вплоть до начала Второй мировой войны страна оставалась своего рода “медвежьим углом”, мало интересовавшим спецслужбы основных государств мира. Советский Союз не имел там оперативных позиций из-за отсутствия после 1939 года дипломатических учреждений на Пиренейском полуострове, Германия полностью увязла в испанских проблемах, Франция также не имела ресурсов для отслеживания обстановки в Португалии. Британская СИС ликвидировала свою “станцию” в Лиссабоне в самом начале 1920-х годов, а ее руководитель В. Чэнселор был отозван в Лондон. В MI6 вспомнили о Португалии лишь после неожиданного и резкого вмешательства в деятельность разведки британского посла в Мадриде Хора, полностью парализовавшего работу ее испанской резидентуры. Точку в португальской столице пришлось восстанавливать в экстренном порядке, однако первоначально направленный туда на должность резидента в сентябре 1939 года капитан 2-го ранга Остин Уолш (код 24100) не справился с этой сложной задачей и был оставлен заниматься исключительно вопросами паспортного контроля. В начале 1940 года ему на смену прибыл переведенный из МИ-5 Ричард Стопфорд. Он не обладал навыками сбора информации, зато являлся достаточно опытным контрразведчиком, поскольку в течение долгого времени служил офицером по защите безопасности (ДСО) в Лагосе, а затем занимался германским направлением в Лондоне в секции “В1(а)” МИ-5. Под его началом в лиссабонской точке работали заместитель резидента Роберт Джонстон, офицер V линии Ральф Джервис с секретарем Фиби Орр-Юинг (оба с марта 1941 года), бывшая оперативная сотрудница “станций” в Берне и Берлине Рита Уинзор, Ина Моулсворт, бывший главный агент сети “Z” в Риме Грэхем Мейнгот, два радиста и технический персонал.

Падение Франции и практически полная утрата разведывательных позиций в Европе заставили MI6 экстренно эвакуировать все точки, за исключением стокгольмской и бернской, и внезапно вывели лиссабонскую резидентуру из разряда второстепенных. Хотя из-за изоляции “станция” испытывала немалые трудности с доставкой материалов в Лондон, она оказалась форпостом британской разведки на континенте, после чего на ее усиление были срочно направлены бывшие сотрудники белградской резидентуры Тревор Глэнвилль и Майкл Эндрюс. К сожалению, Стопфорд не сумел достичь сколько-нибудь заметных результатов в работе. Все его время оказалось поглощенным конфликтами с атташе по торговому судоходству капитаном 1-го ранга запаса Артуром Бенсоном и военно-морским атташе капитаном 1-го ранга Дорсетом Оуэнсом, а направляемые в СИС сообщения главным образом содержали жалобы на них. Безусловно, в разгар войны такое положение не могло быть терпимым, и в самом конце 1940 года Стопфорда сменил бывший заместитель резидента MI6 в Брюсселе Филип Джонс, прибывший в Лиссабон на должность по прикрытию финансового атташе. Он немедленно организовал работу по разведывательному опросу беженцев и занялся контрразведывательным обеспечением местной английской колонии. Однако деятельность резидента вошла в резкое противоречие с взглядами на этот вопрос курировавшего Португалию офицера “контроля” центрального аппарата СИС (“G”) Бэзила Фенуика. Конфронтация не касалась внешней контрразведки, поскольку иберийская подсекция V секции находилась на прямой связи с Джервисом, но работа по всем остальным линиям и направлениям осуществлялась исключительно через “G”. Лиссабонская резидентура MI6 принимала активное участие в контрразведывательных операциях, хотя нередко приписываемые ей заслуги в разоблачении предателей Скотт-Форда и фон Джоба нельзя отнести на ее счет. Как уже указывалось, первый из них действительно был завербован в 1942 году в Лиссабоне в обмен на оплату ресторанного счета, а второй в 1943 году прибыл в Великобританию через Португалию с заданием доставить заколку для галстука с бриллиантом агенту “Дрэгонфлай”, однако в деле Скотт-Форда информация поступила в MI6 по линии “Ультра”, а фон Джоб сам попал в заранее приготовленную ловушку “20-го комитета”. Тем не менее, это не умаляет важности кропотливой работы лиссабонской “станции”. В частности, в созданной Ральфом Джервисом картотеке к концу войны значились 1900 установленных и 350 подозреваемых агентов противника, 200 немцев с установленными связями в разведывательных кругах и 46 местных предпринимателей, предоставлявших прикрытие органам абвера и СД.

Немало препятствовал работе острый конфликт офицера “контроля” с резидентом Джонсом. Несмотря на то, что радиообмен лиссабонской точки с Лондоном к концу 1941 года был наибольшим среди всех “станций” MI6, то есть передаваемый ей массив информации был весьма значителен, Фэнуик пытался доказать полную неспособность резидента справиться с возложенными на него задачами. Конфликт еще более обострился после его требования начать разработку нескольких прогерманских банкиров с использованием легальных возможностей посольства. Джонс резонно возражал, что при этом будет неизбежно разрушено его прикрытие финансового атташе, поскольку немедленно станет очевидной его естественное для офицера разведки отсутствие квалификации в специфических банковских вопросах. Кроме того, внезапный острый интерес финансового атташе к нескольким банкам после 12 месяцев его пребывания в стране вызвал бы в Португалии недоумение. Аргументы Джонса были расценены как отговорки и нежелание работать, и его отозвали. Новым резидентом стал пользовавшийся доверием Клода Дэнси Сесил Глэдхилл, единственный из руководителей “станции”, немного говоривший по-португальски. Поддерживавший Джонса Джонстон также поплатился за свою принципиальность и был откомандирован в полк. Одним из плачевных следствий этой конфронтации явилось игнорирование Фэнуиком некоторых весьма важных сведений лишь на том основании, что они исходили из ненавистного ему Лиссабона. Так, в 1942 году бежавший с ракетного завода рабочий предоставил информацию о производстве V-1, но не располагавший сведениями об этом направлении офицер “контроля” счел ее дезинформацией, а самого заявителя – провокатором. Когда Фэнуик осознал свою ошибку, было уже поздно, рабочий исчез. Несмотря на явную негативную роль “G”, его влияние в конце 1943 года оказалось достаточным для очередной замены резидента на переведенного из Мадрида Того Мак-Ллорина.

Точки остальных спецслужб Великобритании в Лиссабоне не подвергались такой кадровой перетряске. Резидентом МИ-9 являлся прибывший с аналогичной должности в Мадриде Дональд Дарлинг, а “станцию” СОЕ возглавлял Джек Биволл, по совместительству выполнявший обязанности офицера безопасности посольства.

Одной из важнейших операций лиссабонской резидентуры MI6 стал контакт с офицером абвера доктором Отто Йоном. Он работал в столице Португалии под прикрытием представителя гражданской авиакомпании “Люфтганза” и не особенно скрывал свои оппозиционные убеждения. Немец установил связь с офицером СИС Грэхемом Мэйнготом, а после возвращения из Берлина в феврале 1943 года, когда англичанин отлучился из Лиссабона – с Ритой Уинзор. Завербованный кадровый сотрудник абвера был для MI6 значительно важнее, чем оппозиционер, поэтому Уинзор дала Йону указание немедленно прекратить подпольную деятельность, но тот не подчинился. В числе активных заговорщиков он принимал участие в установке 13 марта 1943 года взрывного устройства замедленного действия в самолете Гитлера. Как известно, из-за отказа взрывателя оно не сработало и с огромным риском было незаметно извлечено. Позиция британцев явно разочаровала немца, поэтому после провала покушения он установил связь с военным атташе США в Мадриде полковником Уильямом Хохентэмом.

Провал операции “Валькирия” 20 июля 1944 года подверг Йона крайней опасности, и на самолете “Люфтганзы” он перелетел из Лиссабона в Мадрид, чтобы хоть ненадолго оторваться от гестапо. Там беглого разведчика приняла СИС и через Виго негласно вновь возвратила в Лиссабон, в убежище МИ-9 под видом сбитого британского пилота. По случайному стечению обстоятельств, в этот момент сотрудники португальской контрразведки ПВДЕ провели там обыск и арестовали беглеца, все еще считая его англичанином. На допросе поверхностная легенда, как и следовало ожидать, провалилась, и местная полиция быстро идентифицировала арестованного. Информация о его поимке сразу же попала в посольство рейха, немедленно потребовавшее выдачи Йона по обвинению в государственной измене. С точки зрения международного права это было абсолютно правильно и полностью законно, однако немцы не были уверены в успехе своего демарша и начали составлять план операции по устранению предателя на месте.

Перебежчика спас офицер германской военной разведки Фриц Крамер, доведший информацию об этих приготовлениях до резидентуры MI6. Рита Уинзор успела организовать составление и вручение ноты правительству Португалии с предупреждением о самых печальных последствиях, которые наступят после совершения покушения на жизнь немца. Его сразу же выпустили и ближайшим рейсом отправили в Гибралтар, однако из-за сильного дождя самолет возвратился обратно на аэродром, и Йон провел в Лиссабоне еще одну тревожную ночь. Но все закончилось для него благополучно, и перебежчик отбыл на гидросамолете в Пул, а затем до конца войны работал вместе с цу Путлицем в ПВЕ.

Это была далеко не последняя в жизни Йона смена сторон. В 1950 году он получил назначение на пост президента ответственного за обеспечение государственной безопасности и гражданской контрразведки Федерального ведомства по охране конституции (БФФ) ФРГ, но 20 июля 1954 года внезапно перешел из Западного Берлина в Восточный и через несколько дней выступил с разоблачениями на открытой пресс-конференции. В определенной степени к таким действиям его подтолкнули действия советской внешней разведки, хотя основными их причинами являлись засилье бывших нацистов в государственных структурах ФРГ, утрата доверия со стороны канцлера Конрала Аденауэра, алкоголизм и неуравновешенность психики. В декабре 1955 года бывший президент БФФ столь же внезапно возвратился обратно и был приговорен к четырем годам тюремного заключения за измену и шпионаж.

События в Лиссабоне подорвали доверие Берлина к возглавлявшейся майором фон Ауэнроде (“Карстхофф”) лиссабонской резидентуре военной разведки, результативность которой не шла ни в какое сравнение с мадридской. Центр был бы еще более недоверчив, если бы знал, что один из ее агентов А-1416 является двойником британского “20-го комитета” “Гамлетом”. Однако немцы, допускавшие принципиальную возможность дезинформации со стороны МИ-5, не могли даже представить себе размах организованной в Лондоне системы и уж тем более не подозревали о степени ее централизации. Впрочем, в активе фон Ауэнроде имелась довольно удачная и изящная комбинация по получению весьма важного для аналитиков и непростого в военной обстановке доступа к прессе Соединенных Штатов Америки. Отдел прессы госдепартамента США направлял в свои посольства и миссии все выходившие в стране важные газеты и журналы, но значительный объем не позволял делать это на оригинальных бумажных носителях. Вместо десятков килограммов бумаги пересылался компактный пакет с микрофильмированными в Вашингтоне материалами. В Лиссабоне с них распечатывались позитивы, которые читали не только американские дипломаты, но и немцы, поскольку выполнявший эту работу фотограф был агентом абвера и изготавливал для него дополнительную копию.

Португалия стала местом проведения подготовки к операции, которая в случае удачи могла бы стать одной из классических акций, полностью повторяющих стиль и дух разведывательно-дипломатических интриг прошлых столетий с участием персон из высшего общества. В июле 1940 года министр иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп, минуя Гейдриха, вызвал к себе Шелленберга и от имени фюрера приказал ему организовать вывоз в Швейцарию или иную дружественную нейтральную страну бывшего монарха Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Эдуарда VIII. В 1936 году король отрекся от престола в пользу Георга VI, принял титул герцога Виндзорского и теперь готовился занять пост губернатора Багамских островов. От своих источников рейхсминистр узнал, что Эдуард тяготится плотным контролем со стороны секретной службы и не прочь сменить место обитания. Для облегчения его адаптации на новом месте фюрер изъявил готовность перевести на имя герцога 50 миллионов швейцарских франков или даже большую сумму, если тот пожелает. В самое ближайшее время Эдуард должен был вылететь в Испанию для отдыха и охоты, где Шелленбергу надлежало похитить его и вывезти в Португалию. Дальнейшие действия зависели от желаний самого герцога.

Этот авантюристический план вызывал серьезнейшие сомнения, в первую очередь в отношении настроений самого объекта акции. Как правило, любое вторжение Риббентропа в сферу разведки влекло за собой фатальные последствия из-за его пренебрежения реалиями и стремления осуществить все в соответствии со своими представлениями о некоем идеальном мире. Однако служебное положение Шелленберга не позволяло ему вступать в спор с министром иностранных дел, которого в этом вопросе поддержал сам фюрер. Когда Гейдрих узнал о полученном его подчиненным задании, он заметил: “Риббентроп всегда использует наших людей, когда у него возникают подобные планы… Не нравится мне эта затея. Но если фюреру что-то запало в голову, его невозможно разубедить, а Риббентроп, как всегда, выступает в роли наихудшего советчика” .

К этому времени герцог Виндзорский уже находился в Лиссабоне, однако не торопился перебираться в Испанию для участия в охоте. Шелленберг вспоминал, что развернул вокруг своего объекта активную и, как всегда по его словам, крайне успешную деятельность. Дилетантизм будущего начальника СД-аусланд, не изжитый им за все годы войны, проявился здесь в полной мере. В частности, чего только стоит его легкомысленное заявление о создании им в течение всего лишь двух дней широкой сети осведомителей вокруг герцога и замене его португальской полицейской охраны своими людьми. Для провоцирования у Эдуарда нервозности Шелленберг занялся совершенно бесполезными вещами, наподобие бросания камней по ночам в окна его виллы под видом акции британской секретной службы. Вероятно, подобная примитивная тактика не смогла бы обмануть и менее искушенного человека, нежели бывший британский монарх. Другая, столь же убогая выдумка состояла в доставке герцогу букета цветов с запиской: “Остерегайтесь интриг со стороны британской секретной службы. Ваш португальский друг” . Как и следовало ожидать, такие топорные действия не увенчались успехом, и Эдуард от греха подальше вообще отказался ехать куда бы то ни было, вероятно, проклиная в душе немцев за срыв запланированной охоты. Несколько далее в своих мемуарах Шелленберг все же проявил обычно несвойственную ему трезвую оценку собственных достижений: “Конечно, вряд ли предпринятые мною шаги оказали решающее влияние на исход дела, но они порядком испортили герцогу настроение” . У него хватило проницательности понять, что Эдуард, возможно, и высказал когда-то что-либо о желательности жизни в нейтральной европейской стране, но это не выходило за рамки обычной болтовни, никаких же практических шагов в этом направлении он совершать не желал. Спустя две недели Риббентроп прислал Шелленбергу телеграмму с требованием немедленно похитить герцога с супругой, судя по всему, вне зависимости от их желания, но значительно усиленные к этому времени полицейские меры исключили шансы на успех операции. Через два дня чета отбыла из Португалии, и на этом история закончилась.

В Португалии размещалась и резидентура дипломатической разведки Японии (Чоса киоку). Ее руководитель посланник в Лиссабоне Морито Морисима ранее возглавлял генеральное консульство в Нью-Йорке и являлся помощником резидента в США Таро Терасами. Хотя лиссабонская точка по рейтингу находилась значительно ниже мадридской, Морисима не чувствовал себя подчиненным Якихиро Сума и во взаимоотношениях с Токио и Берлином по оперативным вопросам всячески подчеркивал свою независимость от него. Резидентура в Португалии считалась одной из опорных в регионе и в основном специализировалась по британскому и американскому направлениям. Одним из ее достижений стала вербовка бывшего сотрудника МИД Португалии, отчеты которого направлялись в центр под кодовым обозначением “Фудзи”. Летом 1943 года представитель итальянского генерального штаба проинформировал военного атташе Японии в Риме полковника Шимитцу о том, что, по его сведениям, агент разведки США похитил в Лиссабоне кодовую книгу японской миссии, и вся закрытая с ее помощью переписка теперь доступна противнику. ВАТ доложил об этом в Токио, и Чоса киоку начала негласно проверять поступивший сигнал. С этой целью посланник в Мадриде Сума получил указание направить в Лиссабон секретаря миссии Миура, который прибыл туда 4 июля. Абсолютно не представлявший себе подоплеку этого визита Морисима был крайне удивлен и возмущен прибытием в зону его ответственности офицера разведки соседней резидентуры. Посланник встретил его весьма враждебно и потребовал объяснить цель командировки, однако Миура, как и положено, умолчал о ней. Секретарь в своем отчете сообщил, что признаков компрометации кода не обнаружил, но в ходе расследования пришел к неутешительному заключению относительно аутентичности материалов “Фудзи”.

По мнению Миура, они являлись дезинформационными и поступали к японцам от агента-двойника с целью облегчения дешифровки радиограмм миссии. Уже после возвращения проверяющего в Мадрид по итогам его визита Морисима 9 августа 1943 года получил предупреждение из Токио касательно бывшего сотрудника португальского министерства иностранных дел, после чего он понял подлинный смысл визита. Разгневанный посланник немедленно отправился в Мадрид к Сума и высказал коллеге все свои претензии. Посланник Японии в Испании оказался в ложном положении и не желал портить отношения с Морисима, о чем и доложил в свою столицу: “Вчера господин Морисима прибыл в Мадрид. Он получил Ваше сообщение относительно отчетов “Фудзи” и обратился ко мне с просьбой ответить, имел ли отношение к этому недавний визит Миура в Лиссабон. Господин Морисима является честным патриотом и одним из моих коллег. Я не могу хранить это в секрете от него и далее. Сожалею о невозможности выполнить Ваше требование о сохранении тайны, но дело обстоит именно таким образом” . Обещание посланника оказалось не пустой угрозой. Сума действительно проинформировал коллегу о сущности миссии Миура, что глубоко уязвило его самолюбие. 25 августа он направил в Токио сообщение, носившее характер слегка истеричного ультиматума: “Некоторое время назад секретарь Миура из нашей миссии в Мадриде приезжал к нам в Лиссабон. Впоследствии я выяснил, что он прибыл с секретным заданием выяснить все о моей разведывательной сети… Я уверен, что причиной для начала всего этого было сообщение военного атташе в Риме Шимитцу. Все это время я делал все, что было в моих силах, с учетом серьезности ситуации, чтобы убедиться, что не произошло никакой оплошности и, разумеется, ни одна кодовая книга не пропала… Мне известно, насколько осторожно министерство иностранных дел относится к своим кодам. Я следовал инструкциям, и в случае появления новых инструкций буду следовать им… Если утечка кодовой книги за пределы моего офиса является фактом, простая отставка или харакири не исправят произошедшего.

Вы не сообщили мне ничего; вы направили сюда работника другого офиса для изучения меня и моих людей, после чего вы выяснили через него обстановку у нас. Неужели это цивилизованный способ обращаться с человеком? Это напоминает мне ужасные наказания из прошедших веков и этих проклятых агентов ГПУ. Это, без сомнения, не прибавляет нам, служащим вам на местах, доверия к нашему собственному ведомству… Сейчас я узнал, что надо мной нависло подозрение, и никогда не смогу загладить его. Люди всегда будут шептаться за моей спиной. По моему мнению, это был низкий и грязный трюк. Соблаговолите принять к сведению мою отставку”.

Следующее сообщение посланника-резидента, отправленное им 26 августа, было несколько менее эмоциональным и уже касалось конкретных сомнений в операции “Фудзи”: “Я также понял, что если отчеты “Фудзи” были подброшены противником, они могли использоваться либо как основа для дешифровки наших сообщений, либо для снабжения нас дезинформацией в критических звеньях. Принимая во внимание последнюю возможность, я всегда старался тщательно исследовать их достоверность, а с учетом первого я всегда перефразировал их настолько, насколько это было возможно. Я знаю, что нам нужна шифровальная машина. Главная причина, по которой я упрямо умолял вас послать мне одну, заключалась в том, что я хотел направлять вам эти разведывательные сведения с ее помощью. Когда вы в конце концов прислали ее, я, не дожидаясь указаний, отправлял их через машину, и если вы возьмете на себя труд проверить в МИД, то обнаружите, что это верно”.

Конфликт из-за душевных переживаний излишне чувствительного атташе разгорался, и в тот же день к нему присоединилось множество сотрудников миссии в Лиссабоне. Они направили в МИД Японии коллективное письмо, гласившее, в частности: “Мы все чувствуем, что, к нашему общему сожалению, вы вошли в противоречие с давно установившимися традициями министерства иностранных дел. В случае, если это приведет к отставке господина Морисима…для любого из нас будет практически невозможно продолжать здесь нашу изнурительную работу. Таким образом, мы просим перевести нас в какие-либо другие учреждения, где бы нам не пришлось общаться с преемником господина Морисима” . Одной португальской столицей дело не ограничилось, посланник в Мадриде Сума также подключился к переписке и попытался вразумить собственное ведомство. В полученном им на следующий день ответе из Токио пояснялось, что единственной причиной проведения расследования являлось стремление обезопасить коды от компрометации: “Мы просто хотели, чтобы спокойная, честная третья сторона выполнила для нас хорошую работу по ведению расследования. Именно это Вы и сделали, и мы весьма благодарны Вам. У нас не было ни единого подозрения по отношению к миссии в Лиссабоне. В результате расследования обнаружились некоторые вещи, потребовавшие более пристального внимания миссии, но мы не обнаружили абсолютно ничего, что можно было бы поставить им в вину. Просьба донести это в приемлемой форме до посланника Морисима и передать ему, чтобы он прекратил тревожиться и не волновался” .

В итоге японцы не поверили ни в факт компрометации своего кода, ни тем более в систематическое вскрытие своей переписки в Лиссабоне и решили, что речь, очевидно, могла идти лишь о трех ручных шифрах низкого уровня. Вывод весьма странный, поскольку по уровню секретности код военного атташе являлся весьма высоким, вторым после личного кода посла. Несмотря на некоторые сомнения, он был сохранен, зато японцы прекратили пользоваться ручным шифром, известным у канадских радиоразведчиков под кодовым обозначением “Зеро”. Возникший скандал полностью парализовал всю как дипломатическую, так и разведывательную работу важнейшей резидентуры в Лиссабоне. Однако постепенно все образовалось, и точка в португальской столице вновь стала работать в нормальном режиме. Описанная ситуация совершенно неожиданно привела к очередному конфликту, но уже в разведывательном сообществе Соединенных Штатов. Когда внедренный в посольство Японии в Лиссабоне источник ОСС весной 1943 года добыл адресованную в Токио телеграмму военного атташе, резидент переслал ее в центральный аппарат, а Донован направил текст документа начальнику войск связи генералу Олмстиду с запросом, представляет ли для него интерес данная информация. Руководители Службы военной разведки (МИС) и Агентства безопасности связи (ССА) с ужасом обнаружили, что ненавидимое и презираемое военными Бюро стратегических служб, оказывается, смогло внедриться в тщательно оберегаемую от него сферу. В МИС срочно пытались выяснить, не приступило ли ОСС к дешифровальной работе, и не добыли ли его агенты японский код? Безусловно, в первую очередь это волновало их с точки зрения безопасности. Любая агентурная операция всегда потенциально чревата провалом, и в случае выяснения факта компрометации своего кода японцы немедленно сменили бы его. Не исключались принципиальные перемены, способные поставить под угрозу всю тщательно налаженную систему добывания радиоразведывательной информации. В начале июля того же, 1943 года в ССА обнаружили, что тревожились не случайно. Дешифрованная телеграмма посла Японии в Риме гласила: “Управление итальянского генерального штаба передало моему военному атташе для его самого секретного сведения следующее сообщение: “Американское шпионское агентство в Лиссабоне не только знает все малейшие детали деятельности посла Японии в Лиссабоне, но также добыло и японское кодовые книги”. Это очень неопределенно. Я не знаю, что это означает. Я провожу тщательнейшее расследование через своего военного атташе” . Никто в Соединенных Штатах не знал и не мог знать, как поведут себя японцы, но было совершенно ясно, что реальностью способны были стать самые пессимистические прогнозы.

Сведения об инциденте дошли до начальника штаба армии США генерала Джорджа Маршалла, приказавшего начальнику Отдела военной разведки (МИД) разобраться в происходящем. Генерал-майор Джордж Стронг ухватился за представившуюся возможность свести счеты с давним недругом и весьма резко обвинил Донована в том, что дилетантские действия ОСС способны встревожить японцев и заставить их сменить свои коды. В своем докладе начальник МИД не ограничился констатацией этого факта, а перешел к жалобам общего характера. Он заявил, что в Бюро стратегических служб полно безответственных людей, вояжирующих по нейтральным странам с неподотчетными денежными средствами, без четких заданий и надлежащего контроля за их деятельностью. Стронг потребовал отозвать всех агентов ОСС с Пиренейского полуострова и зашел настолько далеко, что даже пожаловался на Донована в иностранную спецслужбу – руководителю британской MI6 Мензису. Но того заинтересовало в этой истории совсем иное, а именно: как японцы узнали о самом факте компрометации своего кода? Он заподозрил возможное внедрение в ОСС японского агента и предложил, чтобы Бюро стратегических служб продолжило свою работу в Испании и Португалии, однако через британского резидента. Как уже отмечалось, обстановка в обеих резидентурах MI6 на Пиренейском полуострове была настолько плоха, что данное предложение Мензиса может считаться образцом безответственности. Реализовано оно не было. Конфликты внутри американских спецслужб были сильны, но все же не настолько, чтобы отдать все операции в важнейшем с оперативной точки зрения регионе своим иностранным конкурентам. Вызвавший такие скандалы агент являлся источником резидентуры ОСС в Лиссабоне, открытой в феврале 1942 года бывшим резидентом в Мадриде полковником Робертом Солборгом. Наиболее масштабную, но так никогда и не осуществленную операцию этой точки спланировал поверенный в делах США в Португалии Джордж Кеннан. С помощью разведки он намеревался свергнуть правительство на Азорских островах, однако не получил на это разрешение. В дальнейшем американцы, кроме рутинной разведывательной работы, проводили на территории Португалии составную часть описанной ранее операции “Сэйфхэвен” и сумели добиться от местных банков совершенно беспрецедентного и нарушающего все установленные правила позволения на физический доступ к сейфам их клиентов. Этой участи избежали лишь четыре банка, но не по причине особой непреклонности их руководства, а потому, что в их секреты уже проникли британцы. В результате резидентура ОСС составила список агентов и штатных сотрудников германской разведки на территории Португалии, ничем не отличавшийся от британской картотеки.

Результативно действовавшая в Лиссабоне резидентура чешской разведки располагала агентурным аппаратом, освещавшим обстановку во Франции, в частности, по ходу создания “Атлантического вала”. Однако заместителем резидента в ней являлся давний агент абвера, расшифровать которого оказалось возможным по информации того же Фрица Крамера (“Александр”), который сообщил о германских приготовлениях к ликвидации Отто Йона. Чехи ограничились изгнанием предателя из своей сети, но его немедленно подобрали и использовали американцы, проигнорировавшие предупреждение полковника Моравца об опасности.

Окончание Второй мировой войны не принесло Португалии принципиальных перемен, и государство по-прежнему возглавлял лидер партии “Народный союз” Салазар. В октябре 1943 года его предусмотрительное разрешение союзникам создать военно-морские и военно-воздушные базы на Азорских островах чрезвычайно облегчило защиту трансатлантических конвоев и явилось залогом благоприятного отношения к диктатору после победы антигитлеровской коалиции. Салазар провел у власти 36 лет, с 1932 по 1968 год, и в немалой степени был обязан этому созданной в соответствии с декретом № 35046 от 22 октября 1945 года Полиции международной и по защите государства (ПИДЕ), заменившей распущенную Полицию по надзору и защите государства (ПВДЕ).