Можно ли считать иракских шиитов однородной общностью?

Питер Харлинг и Хамид Ясин* / Le Monde Diplomatique /

* Ведущий специалист по Ираку, Сирии и Ливану в Международной кризиской группе (International Crisis Group); докторант Института политических исследований (Париж), специальный корреспондент Le Monde diplomatique

Стычки шиитов и суннитов между собой случаются чаще, чем атаки против оккупационных сил. В Багдаде река Тигр разделяет шиитские кварталы левого берега (Аль-Русафа) и суннитские районы правого берега (Аль-Карх). Конечно, на обоих берегах Тигра есть анклавы с другим составом населения, например религиозные кварталы Аль-Кадимия(шиитский) и Аль-Адамия (суннитский). Однако, как подчеркивает один из представителей суннитской вооруженной группировки Джейш Ансар Аль-Сунна1), процесс образования полюсов и появление настоящих линий фронта в будущем грозят еще более жестокими и организованными столкновениями.

По мнению большинства иракских и иностранных обозревателей, за власть борются две общины: верные старому режиму арабы-сунниты, в последние годы утратившие вековую монополию на власть в стране, и арабы-шииты, представляющие большинство населения Ирака. Шииты всегда играли маргинальную роль в политике, и американское вторжение предоставило им исторический шанс быть услышанными. Такая точка зрения привлекает своей простотой, но не отражает многопланового характера задач, которые ставят перед собой иракские политики. Кроме того, она способствует развитию опасной тенденции к эссенциализации двух конфессиональных общин, тогда как на деле религиозная жизнь страны весьма разнообразна (2).

Искушение воспринимать шиитов как однородную общность заметно по дискуссии о том, считают ли они себя верными гражданами Ирака или могут встать под знамя Ирана. Король Иордании Абдалла в 2004 году первым употребил выражение шиитский полумесяц, объединив шиитов стран Персидского залива, Ирака, Сирии и Ливана в пятую колонну, угрожающую интересам суннитов и управляемую из Тегерана. Президент Египта Хосни Мубарак пошел еще дальше, заявив, что исторически шииты в арабских государствах были более преданны Ирану, чем той стране, где они жили. Популярные исследователи возводят это обобщение в ранг концепции, как, например, восходящая звезда американской политологии Вали Наср, считающий победу иракских шиитов на выборах 2005 года фактором мобилизации шиитов региона вокруг единой идентичности и общих требований, что автоматически служит интересам Ирана (3).

Другие исследователи отвергают эту концепцию, противопоставляя ей идею иракского национального самосознания. Один осведомленный иранский обозреватель говорит: Шиитская солидарность не сможет преодолеть фундаментальные различия между арабами и персами. Все как будто забыли, что иракские шииты воевали с иранскими восемь лет, пока длилась ирано-иракская война - самая кровавая во второй половине ХX века.

Данные, поступающие к нам из Ирака, указывают на то, что даже те из иракцев, кто жил в изгнании в Иране, не слишком рады иранскому влиянию в Ираке. Этот спор очень важен. Представления о возвышении шиитов влияют на политику США и арабских режимов (в том числе монархий стран Персидского залива), считающих любые шаги Ирана по определению враждебными. Еще хуже то, что они закрепляют растущую в суннитских консервативных и умеренных кругах ненависть ко всему шиитскому. В Ираке сегодня редкий суннитский проповедник не называет шиитов rawafidh (отступниками) - пренебрежительным словом, которое давно употребляют джихадисты. В действительности объяснять поведение иракских шиитов в ходе ирано-иракской войны одним лишь национальным самосознанием невозможно, хотя это один из важных факторов и его нельзя сбрасывать со счетов. В то время начатый в первой половине XX века процесс строительства наций еще не потерпел неудачу. В начале 1970-х годов баасистский режим Ирака продолжал активно перераспределять ресурсы в пользу юга, и потому в таких городах, как Дивания и Насирия, набирались массы юношей для службы в полиции и армии. Крестьяне помнили энергичную аграрную реформу, начатую после баасистского переворота.

Прогрессистская политика обеспечивала режиму поддержку многих бедных шиитов. В то же время тоталитарные власти подавили деятельность религиозных общин в священном для шиитов городе Наджаф; они же искоренили политические проекты, способные составить конкуренцию баасизму, - коммунизм и исламизм. Наконец, не следует забывать о принудительном характере мобилизации шиитов против Ирана, чему способствовала Народная армия численностью более чем 500 тысяч человек.

Ситуация изменилась после войны 1991 года и последовавших за ней восстаний. Ирак вступает в период консолидации различных коллективных идентичностей. Факторами дифференциации в Курдистане являются становление автономии, гражданская война и экономический подъем; в других районах - отказ от патронажа государства в пользу хищнической экономики привилегий , основанной на семейственности и слепой лояльности режиму. Все это ударило в первую очередь по тем шиитским кругам, которым режим предоставлял раньше массу возможностей - чиновникам, солдатам, мелким торговцам. От него пострадали также арабы-сунниты и христиане, но они располагали лучшим доступом к ресурсам через систему родственных связей в Ираке и за его пределами. В южных районах обнищание населения усугубилось экономическими санкциями в отношении шиитских населенных пунктов, участвовавших в восстании 1991 года: так, в городе Хилла до 2003 года электричество подавалось лишь на один-два часа в день, что повлекло закрытие заводов и мастерских и отток рабочей силы. Однако мысль о страданиях и угнетении шиитов распространилась лишь после падения режима в 2003 году, которое сочли ниспровержением суннитского строя.

Конфессиональный фактор при распределении должностей выражался в своеобразной конкуренции между жертвами, поскольку каждый политический деятель обосновывал свои притязания на власть перенесенными страданиями. Так, активисты иракского Высшего совета исламской революции под руководством Абдель Азиза Аль-Хакима подчеркивали, что в семье их лидера многие пострадали от репрессий, и что эта семья сыграла важную роль в восстаниях 1991 года. Сторонники Муктады Аль-Садра упрекают Аль-Хакима и его родственников за то, что те бежали из страны, вместе с иранцами пытали иракских военнопленных, а в 1991 году бросили восставших и укрылись в Иране. Их, в свою очередь, обвиняют в том, что они служили интересам режима и вовлекли в свои ряды значительное число баасистов.

Интерпретация истории Ирака через противопоставление суннитов и шиитов снимает с повестки дня вопрос об иракском национальном самосознании. У иракцев, принадлежащих к разным общинам, больше нет никаких единых ориентиров: вехи их коллективной истории - такие, как свержение монархии (1958 год), приход к власти партии БААС (1968), война в Персидском заливе (1991) и англо-американское вторжение (2003), становятся объектом яростных споров. Ресурсы не распределяются, а бесстыдно присваиваются и приватизируются; общественные организации превращены в вотчины сторонников того или иного лидера. Конечно, в публичных выступлениях встречаются весьма расплывчатые упоминания о новом иракском государстве, которое должно сгладить противоречия и объединить расколотое общество, однако никто пока не определил, каким именно оно может быть. На деле же поведение электората, произвол и насилие, кумовство и коррупция обнаруживают важность вненациональных форм лояльности.

Но это не означает, что иракские шииты по умолчанию ориентируются на Иран. На юге страны население испытывает смешанные чувства к соседям-персам. Так, Муктада Аль-Садр в попытке дискредитировать аятоллу Аль-Систани упоминает его иранское происхождение. И хотя портреты аятоллы Хомейни и его преемника Али Хаменеи встречаются все чаще, мало кто из шиитских политических деятелей в Ираке признает принцип велайат-и-факих(4), служащий основополагающей доктриной Исламской Республики Иран. Позиция, занимаемая аятоллой Систани по отношению к иранским религиозным лидерам, всегда была дипломатичной, но в то же время отличалась подчеркнутым стремлением к независимости. К тому же Систани как толкователь исламских текстов уважаем в Иране едва ли не больше, чем лидер страны аятолла Хаменеи.

Вместе с тем Иран ведет тонкую игру в Ираке, распространяя свое влияние множеством способов. Тегеран содействовал участию своих иракских союзников в ходе политического обустройства страны; он стремится завязать отношения со всеми политиками, в том числе и с Муктадой Аль-Садром. На местном уровне Иран спонсирует лояльные к нему группировки, такие, как "Аллах в Басре", но делает это незаметно: например, не поддерживая массированные атаки против сил коалиции и воздерживаясь от продаж повстанцам противотанкового оружия, которым снабжает Хезболлах . В Наджафе фонд аятоллы Хаменеи раздает стипендии для учебы и дарит книги, а иранский спутниковый телеканал Аль-Алам завоевал у иракских шиитов большую популярность своим профессионализмом.

Еще один способ популяризации позитивного образа Ирана - гуманитарные акции и инвестиции в экономику. Наконец, в отличие от монархий Персидского залива, Исламская Республика Иран открыла свои границы для туристов и паломников, которые с удивлением видят, что ситуация стабильна, а страна более гостеприимна и приветлива, чем они ожидали. Парадоксальным образом иранская стратегия опирается не на верноподданнические установки иракского населения, а на принятие внутреннего разнообразия шиитской общины, состоящей из разных групп и течений. Ни для кого не является секретом, например, глубокий раскол между шиитами-консерваторами и революционными массами - сторонниками Муктады Аль-Садра (5). Кроме того, каждый город на юге Ирака обладает своими особенностями и отличается от других своими специфическими интересами.

Иными словами, чем дальше от иракской столицы, где столкновения между суннитами и шиитами способствуют созданию показного единства внутри каждой из общин, тем более очевиден потенциал конфликтов между самими шиитами. Население всего южного Ирака надеялось, что исламистские партии будут представлены в местном самоуправлении, но оказалось разочаровано. Курс на реконструкцию страны сменяет стремление быстрого обогащения, желание любой ценой привлечь сторонников - пусть даже акциями устрашения. Все это лишает смысла планы и инициативы, бесконечно обсуждающиеся в Багдаде.