Xроническая чрезвычайщина

Вряд ли когда-то разрыв между формальной и реальной демократией был так велик. Почти везде в «передовых» демократических странах недостаточно легитимная исполнительная власть в течение ряда лет правит без учета воли народа – а нередко против нее. Во Франции, Великобритании, США и многих других государствах элиты обособились от общества, и, следуя неоконсервативным рецептам, навязывают ему реакционные социальные «реформы» и все более репрессивные меры по обеспечению дисциплины и безопасности.

Одновременно идет процесс концентрации исполнительной власти и маргинализации тех групп, которые могли бы ее ограничивать и уравновешивать, а порой, как сейчас в США и Великобритании, имеет место пересмотр институциональных механизмов баланса сил, лежащих в основе либерально-демократического проекта. Эти тенденции к обособлению и концентрации власти стали особенно явными в контексте «борьбы с терроризмом» и «чрезвычайных обстоятельств», с 2001 года влияющих на все стороны нашей жизни.

В Великобритании правительство Тони Блэра все дальше движется по пути «прези-денциализации» (т.е. укрепления исполнительных органов за счет других ветвей власти) британских политических институтов, что наблюдалось при Маргарет Тэтчер. В последнее время премьер-министр предпринял усилия по урезанию полномочий парламента и незави-симости судов, а также ограничению ряда гражданских свобод. Речь здесь идет о законе «О криминальной юстиции» от 2003 года, который «устанавливает обязательные и мини-мальные наказания, а также ограничивает возможность судей модифицировать их с учетом конкретных обстоятельств»; законе «О предотвращении террористических актов» от 2005 года, «позволяющем министру внутренних дел ограничивать свободу лиц, подозреваемых в причастности к террористической деятельности» без предоставления им надлежащей су-дебной защиты; а также законе «О расследованиях» от 2005 года, определяющем «степень независимости судей, которым поручено вести расследования», и «позволяющем минист-рам решать, могут или не могут быть обнародованы те или иные доказательства» (1). Хуже всего то, что «антитеррористическое» законодательство подрывает принцип habeas corpus, издревле обеспечивавший защиту прав человека от произвола государства.

Правда, обычно послушный английский парламент отказался одобрить дальнейшее расширение полномочий исполнительной власти, которое было предложено в законопро-екте «О реформе законодательства и регулирования», внесенном в этом году. Под видом рутинной административной реформы он «предоставлял министрам полномочия, ведущие к произволу» (2), поскольку позволял издавать распоряжения, не требовавшие парламентского утверждения. Это могло бы лишить смысла само существование парламента, и потому документ, окрещенный его противниками «законом о ликвидации парламента», столкнулся с сопротивлением Палаты лордов, неготовой согласиться со своим упразднением. На Даунинг-стрит, 10 были вынуждены внести в него поправки. Хотя исполнительная власть пошла на уступки, премьер-министр Блэр не отказался от политики, нацеленной на демонтаж британской демократии. По словам Генри Портера, это наносит «ущерб Конституции, традициям парламентской независимости, автономии судебной власти, правам человека и комплексным отношениям между человеком и государством» (3).

Но следует ли удивляться всему этому, если премьер считает, что судить его действия дано только Богу, а правительство выступает за «либеральный империализм» и считает необходимым «вернуться к жестким методам иной эпохи – к силе, превентивным ударам, хитрости и всему, что требуется для борьбы с теми, кто до сих пор живет в XIX веке» (4).

Еще более впечатляет масштаб отхода от демократических принципов в США. Под предлогом необъявленного, но де-факто введенного «чрезвычайного положения», администрация Джорджа Буша последовательно разрушает конституционный строй. Управление с помощью секретных декретов и произвольных президентских решений стало нормой; об этом свидетельствуют ежедневные скандальные разоблачения применения пыток, наличия целой сети тайных тюрем и незаконной слежки внутри страны.

Действуя за завесой секретности, власти Соединенных Штатов незаконно при¬своили себе значительные полномочия. Они попирают международные соглашения и затевают превентивные войны; без суда и следствия похищают, подвергают пыткам и держат в бессрочном заключении любого, кого президентский указ квалифицирует как «участника не-законных вооруженных формирований». Они создали и опираются на тайную параллельную судебную систему, непосредственно контролируемую Пентагоном и Белым домом; одним словом, приписывают себе право преступать существующий порядок, определенный меж¬дународным и национальным правом.

Эта методичная узурпация власти вызывает сопротивление. Так, в середине декабря 2005 года Сенат попытался ввести запрет на «жестокое, бесчеловечное и унизительное обращение» с заключенными в проекте закона «Об обращении с подозреваемыми». В начале июля Верховный суд одержал победу над Белым домом, посчитав антиконституционным существование особых военных трибуналов на базе Гуантанамо. Однако в обоих случаях исполнительной власти либо удается обойти ограничения, либо она стремится это сделать. Так, настойчивое давление Белого дома в конечном итоге перечеркнуло инициативы Сена-та; новые формулировки предложенного закона не только меняют его первоначальное содержание, но и способны привести к легитимизации пыток и даже возможности учета по-казаний, полученных с помощью таких методов, в американских судах (5).

30 декабря 2005 года, всего через несколько дней после голосования в Сенате, пре-зидент Джордж Буш в очередной раз заявил, что его «полномочия как главнокомандующе-го и главы ‘унитарной исполнительной ветви власти’» (это выражение заимствовано у одной из школ философии права, признающей абсолютное главенство исполнительной вла-сти над законодательной и судебной) позволяют ему делать «все, что необходимо для защиты Америки». В ответ на это заявление сенатор Эдвард Кеннеди выступил с предостережением: «Каково бы ни было законодательство страны, какие бы документы ни прини-мались Конгрессом, исполнительная власть [требует] права применять пытки, не опасаясь судебных расследований» (6).

Что касается решения, вынесенного Верховным судом по вопросу о военных три-буналах, Белый дом пытается обойти его, по выражению New York Times, путем «легализа-ции (с помощью нового закона, принятого Конгрессом) незаконных действий». Совершенно ясно, в какую сторону направлены усилия администрации: речь идет о том, чтобы «подорвать конституционный принцип разделения властей» (7)

Подобные тенденции были заметны и до 11 сентября 2001 года. Один из исследова-телей замечает: «Даже если бы не произошло террористических атак, очевидно, что прави-тельство Буша действовало бы вне международного правового поля всякий раз, когда име-ло такую возможность, и систематически расширяло бы границы президентских полномо-чий» (8). После 11 сентября президент превратился в «американского Юлия Цезаря», а все несогласные с ним вынуждены молчать – либо из страха, либо из-за «уважения» к подни-мающимся патриотическим настроениям. В общем, все предохранительные механизмы, которые в демократическом обществе обычно сдерживают произвол государственного принуждения, сегодня разрушены. Об этом напоминают печально известные меморандумы о пытках, написанные Альберто Гон-салесом (нынешним министром юстиции) в 2002 году, в которых за президентом призна-ется «конституционное» полномочие в военное время применять все без исключения воз-можные методы в целях реализации им своей миссии главнокомандующего – даже тогда, когда речь идет о действиях, попирающих нормы международного права. «Если продол-жить эту логику, – пишет правовед Дэвид Коул, – то окажется, что президент мог бы быть уполномочен Конституцией прибегать и к геноциду, если бы он того пожелал» (9).

Таким образом, на наших глазах происходит реструктурирование верховной власти, которое разрушает основополагающие принципы классического либерализма – разделение властей и конституционные гарантии, защищающие человека от произвола и принуждения со стороны государства.

Как считали первые политические философы-демократы, в частности Монтескье и Локк, именно разделение властей обеспечивает гарантии прав личности. Оно накладывает ограничения на действия правителей, гарантируя «спокойствие» (по Монтескье) в услови-ях политической свободы. В теории конституционные барьеры против абсолютизма и ти-рании устанавливают нормы, от соблюдения которых правители могут освободиться лишь временно и только при исключительных обстоятельствах. Более того, даже если правители демократических государств и могут отступать от закона на короткий период времени, в чрезвычайных условиях или при необходимости – например, во время войны, им ни в коем случае не дозволено нарушать конституционный порядок. В либерально-демократической теории чрезвычайное положение (или, в терминологии Локка, «преимущественные полномочия» правителя) является исключением, необходимым для того, чтобы сохранить фун-даментальную норму – то есть конституционный порядок.

Когда чрезвычайное положение становится постоянным, исключение превращается в норму. В начале XX века немецкий реакционный политический мыслитель Карл Шмитт разработал и систематизировал теорию чрезвычайного и исключительного положений. В своих первых работах он различал «комиссарскую» и «суверенную» диктатуры: «комис-сарская» основана на существующем юридическом строе и ставит своей целью сохранение конституционной нормы; «суверенная» эту норму разрушает. В своих главных трудах – «Политической теологии» и «Понятии политического» – Шмитт высказывается в пользу «суверенной» диктатуры. «Если идеи Шмитта […] довести до крайности, то окажется, что они являются основанием не признающего исключений принципа авторитарного исключения (10)». Во второй из упомянутых книг Шмитт утверждает, что государство как наивысшее выражение политического обнаруживает свою истинную природу и полностью реали-зуется лишь в чрезвычайных ситуациях, когда оно «выбирает своего врага и решает с ним бороться».

Выбор «врага» порождает коллективный смысл, объединяет нацию, деполитизирует гражданское общество и способствует концентрации власти. Чрезвычайное положение по-зволяет государству возвыситься над обществом и установить диктатуру. Монополизировав таким образом политические действия и решения, государство, представляемое диктатором – который сам может объявлять о введении чрезвычайного положения и становится тем самым действительно всевластным правителем, – пользуется неограниченными пол-номочиями, начиная с права преступать закон или разрушать «существующий юридиче-ский строй». Учитывая, что война – это наиболее «чистая» форма чрезвычайного положения, именно она становится онтологическим основанием государства.

Сейчас разрушение конституционного строя происходит как раз в контексте всеох-ватывающей «войны». С самого своего начала она определялась американской исполни-тельной властью (и ее союзниками) как не имеющая ни пространственных, ни временных границ. Выпущенная Белым домом в 2002 году «Стратегия национальной безопасности» связывает понятия «уязвимости [Соединенных Штатов] перед терроризмом» и «новых условий существования» (11). Таким образом, в начале XXI века бесконечная война станови¬тся образом жизни. Несколько раньше в официальном журнале Пентагона Quadrennial Defense Review можно было прочитать: «…война [в которую вступили Соединенные Штаты] – это борьба [которую обречены вести] десятки стран одновременно в течение многих лет» (12). А в «Стратегии национальной безопасности» образца 2006 года, в своих главных положениях воспроизводящей «Стратегию…» 2002 года, где была официально зафиксирова-на доктрина превентивной войны, говорится, что «США переживают первые годы долгой борьбы, и эта ситуация напоминает ту, в которой наша страна оказалась в начале "холодной войны"» (13).

По мнению философа Джудит Батлер, «перспектива осуществления своих полномо-чий государством, не признающим закон], определяет наше будущее на бесконечно долгое время… это будущее становится будущим без закона – но не анархическим, а отданным на произвол волюнтаристским решениям кучки назначенных правителей» (14). Такие властители правят государством, используя чувство страха, подогревая подъ-ем национализма и эксплуатируя расовые и религиозные предрассудки. Действия единст-венной сетевой террористической организации, не имеющей даже своей территории, были представлены не как ограниченная точечная опасность, а как тоталитарная угроза плане-тарного масштаба, сравнимая разве что с нашествием гитлеровских войск. 16 октября 2005 года Джордж Буш заявил, что исламские экстремисты стремятся «основать радикальную исламскую империю, простирающуюся от Испании до Индонезии». Два дня спустя его советник по национальной безопасности Стивен Хадли, выступая в Совете по международным отношениям в Нью-Йорке, повторил: «‘Аль-Каида’ рассчитывает привлечь на свою сторону мусульманские массы, свергнуть умеренные правительства в регионе и восстано-вить исламский халифат, который (в своей современной форме) будет править на всей территории от Испании до Индонезии, и даже дальше».

Преувеличение силы «Аль-Каиды», как и мрачные заявления Вашингтона о возро-ждении призрака «атомных грибов» сразу после атак 11 сентября, могли бы воспринима¬ться как карикатуры, если бы речь не шла о методе правления, используемом для сокрытия авторитарных устремлений государства. Это опасная игра, пробуждающая примитивные формы ненависти: все многообразие мусульманских культур сводится к единой, недиффе-ренцированной категории, обозначающей «другого» как варвара или врага. «Столкновение цивилизаций» постепенно становится самосбывающимся пророчеством.

В Европе идеологические установки едва ли выглядят намного лучшими. Тут страх перед «другим» выражается в подозрительности по отношению к «иностранцам» и «имми-грантам». Например, во Франции городские беспорядки были явно вызваны недостатками социальной системы, существовавшими долгие годы, однако многие (в том числе философ Ален Финкелькраут) осудили их как посягательство этнических и религиозных общин на «национальную идентичность» (15). Правительство отреагировало на кризис в предместьях, случившийся в ноябре 2005 года, вспомнив о законах времен колониализма и объявив чрезвычайное положение. Эти меры многое говорят и о состоянии культуры, и о культуре самого государства. Следует напомнить, что именно в колониальную эру либеральные демократические государства чаще всего прибегали к чрезвычайному положению как форме осуществления властных полномочий. В ходе «многовекового обучения колониальному деспотизму», по выражению Ханны Арендт (16), Запад изобрел концентрационные лагеря и возродил практику пыток (которая постепенно искоренялась начиная с эпохи Просвещения). Пока Евро-па экспортировала насилие в другие страны, на американской территории процветал деспотизм в форме рабовладения.

Недавние панегирики колониализму и империализму подтверждают, что наше ко-лониальное прошлое еще не закончилось. Однако во Франции живы и традиции антиколо-ниализма – например, статья 4 закона от 23 февраля 2005 года, принятого Национальным собранием, в которой указывалось на «заслуги Франции» перед колониями, вызвала шквал возмущения и была отменена декретом от 15 февраля 2006 года (17). Однако во Франции, как и в других странах, в сознании тех, кто требует установления исключительных режи-мов власти, авторитаризм и колониализм до сих пор тесно связаны. Между строк официальных выступлений читается мысль о том, что авторитарное государство необходимо нам, чтобы защищать себя от варваров, и что нам пора отказаться от свобод, если мы хотим со-хранить свои жизни.

* преподаватель Университета Париж-VIII, журналист